Мария Бурас – Истина существует: Жизнь Андрей Зализняка в рассказах ее участников (страница 41)
Положил перед собой часы и начал читать написанный текст. Стресс с каждой фразой нарастал — от ощущения, что я загоняю себя в ловушку. Бессознательно стала увеличиваться скорость. Чувство погони не отпускало. А у меня все еще даже не перевернута первая страница! И вдруг в какой-то момент осознал, что уже не иду по письменному тексту, а говорю что-то от себя. Это было похоже на отрыв от земли при взлете — только момент отрыва я от волнения не заметил. И дальше этот неустойчивый полет продолжался, причем все время с той же подхлестнутой скоростью — уже не потому, что боялся не уложиться, а от инстинктивного чувства, что останавливаться и даже замедляться нельзя, что от паузы чудо может исчезнуть.
ААЗ разбирает оборот грамоты №724, которая была найдена в 1990 году; июль 1991 года.
Все случаи, когда мне до этих пор доводилось сочинить и произнести фразу по-итальянски, можно перечислить по пальцам. <…> Позднее я пытался трезво осмыслить, что же все-таки произошло с языком на том невероятном докладе. Я, конечно, помнил многие куски из подготовленного письменного текста, но наизусть его не знал — мне вообще не дано запомнить наизусть такой длинный текст. К тому же я должен был излагать суть дела короче, чем там было написано. Думаю все же, что главная причина — сильнейший стресс, позволяющий в течение короткого времени делать то, что намного превышает возможности данного организма в нормальной ситуации. Могу сравнить это только с тем, как я один раз в жизни, будучи никудышным горнолыжником, прошел на соревнованиях слаломную трассу, проехавшись на голове лишь уже в самом низу. Помню такое же ощущение как бы совершенной независимости от меня самого тех микродвижений, которые я за доли секунды делаю, чтобы миновать очередную веху.
Публика приняла все очень благосклонно, тем более что главное мне удалось соблюсти идеально: 51-й минуты не было. Что я говорил, а не читал, было воспринято совершенно как должное.
<…> После доклада в Италии непременный ритуал: повести докладчика куда-нибудь выпить кофе. Шумной веселой толпой ввалились в кафе, каждый старается мне что-нибудь любезное сказать или спросить — разумеется, по-итальянски, раз я оказался такой любитель. И тут я обнаруживаю, что мои интеллектуальные и волевые резервы истрачены строго до конца — наступила расплата за суперстресс: не понимаю решительно ничего из того, что мне говорят, и не помню ни одного итальянского слова, кроме
— Зализняк испытывал затруднения, когда начинал лекцию, — вспоминает Николай Перцов. — Запинался, подбирал выражения. И должно было пройти время, когда он, наконец ощущал речевое вдохновение и говорил красиво.
— Он вообще-то всегда волновался в начале речи и лекции, — вторит ему Леонид Бассалыго. — А потом как-то уже по ходу дела переставал волноваться и все говорил замечательно.
— Он приходил и сперва говорил медленно и с паузами, — рассказывает Александр Пиперски, — а потом, как-то постепенно зажигаясь, начинал делать это гладко, быстро, весело. У него примерно всегда так было: вначале такой разгон, а потом уже выход на орбиту. Все это, конечно, было очень тщательно подготовлено, всегда были папочки с бумажками. Я не знаю, конечно, что в них было, не то чтобы он их показывал, но видно было, что они есть, что он их переворачивает, видно, что это все были очень подготовленные выступления. В какой-то момент на Летней лингвистической школе в Воронове, в 2016, кажется, году к нему подходил Володя Пахомов [100] и спрашивал, не хочет ли он прочитать лекцию — наверно, на «Грамотных понедельниках», и Зализняк ему сказал, что, вот, вы знаете, у меня есть уже готовая программа: я читаю лекцию один раз берестяную, один раз в «Муми-тролле», один раз на Летней лингвистической школе — и это уже для меня довольно затруднительно, потому что к каждой из этих лекций же надо готовиться, я же не могу так просто прийти. Так и не прочитал.
Внешне, может, и казалось, что, подумаешь, он рассказывает в сотый раз про свои берестяные грамоты, но если приглядеться, то видно, что за этим стояла огромнейшая работа каждый раз.
«Это была такая немыслимая удача»
7 мая 1991 года, Неаполь, Италия. Зализняк записывает в дневнике:
10 утра — первая лекция (вообще о берестяных грамотах); полная аудитория — человек девяносто. Получилось довольно удачно, но недешевой ценой. После этого больше всего хотелось немедленно вернуться в гостиницу и расслабиться. Но куда там. <…> С ужасом думаю о том, что через час моя вторая лекция, а у меня уже совершенно подкашиваются ноги и изрядный дискомфорт в груди.
Август 1992 года, Кунгэльв (под Гетеборгом), Швеция:
Так называемая «школа» под названием «История русского языка в новом освещении». <…> Я знакомлю публику с берестяными грамотами — разумеется, самыми развлекательными. <…> По вечерам бывают различные номера сверх программы. Так, 24-го публике предстоит развлечение из категории боя быков — мой диспут с Бьернфлатеном о том, была ли в Новгороде вторая палатализация. К сожалению, мое самочувствие все время не из лучших, приступы случаются уже довольно часто. Мрачно думаю о том, что может приключиться у доски во время такого стрессового занятия, как словесное сражение. Сказал даже Свену Густафсону, что хорошо бы отменить бой. «Ну что вы! — говорит он. — Как же можно? Публика так предвкушает!»
— В начале 1992-го папа работал в Нантере, — рассказывает Анна Зализняк, — и он каждый день съедал камамбер и выпивал бутылку вина. Это была зима. И в тот же год его пригласил Жорж Нива [101] в Женеву с осени. Почему-то папа считал, что каждый день камамбер и бутылка красного вина как-то не хорошо сказались на его здоровье. Как-то он чувствовал себя уже похуже. Инфаркт был в 1984-м, восемь лет прошло. И вот осенью он поехал в Женеву, и тамошние врачи ему сказали, что вообще-то надо прямо сейчас оперировать. Но когда выяснилось, что нету страховки и нету денег, то они как-то… Было очевидно, что на операцию нужны деньги. Тогда 20 тысяч долларов — это была огромная сумма, которую собирали… И из Женевы они с мамой ездили в Швецию делать эту операцию, потому что в Швеции нашелся знакомый врач — знакомый Уллы Биргегорд, шведской славистки, который операцию делал бесплатно. Все эти деньги были только за содержание в больнице.
Из дневниковых записей Зализняка:
Швейцария.
20 октября 1992, Женева.
Зная, что мне предстоит кардиологическое обследование и, возможно, операция, позвонила Улла Биргегорд: «Проходите все обследования, а о деньгах не волнуйтесь». Какое облегчение принес этот звонок! <…>
30-го позвонил Лефельдт [102], предложил денег.
2 ноября 1992, понедельник. Идем пешком в
Утром во вторник повезли: «Самому идти запрещено». В операционной как в кино: огромные округлые геометрические тела с гигантскими окулярами-глазами ездят вокруг тебя во всех направлениях. Проводят операцию молодой парень и две молодых помощницы, одна — итальянка. Мастерски заговаривают зубы: «Как у вас с языками? Чем сейчас занимаетесь?» Все время предупреждают, когда будет слегка неприятно. Прошло легко. Уходят за ширму, смотрят снятое аппаратами «кино». Минут через пятнадцать уже объявляют мне резолюцию: дилатации (баллонажа) не будет — повреждены три артерии, необходима операция. Так что облегчение от того, что процедура позади, длилось недолго. «А когда нужно делать операцию?» — «Как можно быстрее, в ближайшие дни — прямо у нас, никуда от нас не уходя».
Но когда выяснилось, что у меня нет страховки и нет денег на операцию, тон сразу изменился. Лена дозвонилась до Уллы, та обещает все организовать в Швеции в течение 20 дней. В среду утром выпустили из больницы — как-то несколько торопливо, без врачебных инструкций и напутствий. (Как нам потом объяснили, они вздохнули с огромным облегчением, освободившись от немыслимого пациента без страховки.) Вечером звонок Уллы: хирург готов назначить меня на 25 ноября. <…>
17 ноября. Жорж Нива диктует мне письмо, которое я должен написать декану с просьбой об отпуске на 15 дней. «А как же после 15 дней? Ведь реально операция выводит человека из строя никак не меньше, чем на полтора месяца!» — «Мы подумаем, — говорит бесстрастный Нива, — пока пиши так». <…>
18 ноября. Объявил студентам о своем предстоящем отсутствии.
20 ноября. Последняя лекция перед отъездом (об изменениях по аналогии). В конце лекции встает девица и от имени русской группы дарит мне коробку чего-то кондитерского и большую открытку с видом Женевы и пожеланием скорейшего возвращения; на ней 17 подписей.
Это было трогательно и приятно. Но подлинного значения происходящего я тогда, конечно, не понимал. Я узнал о нем лишь много позже. Мне объяснили, что по швейцарским законам тот, у кого нет трех месяцев стажа, не имеет права пропустить более 15 дней по болезни. Декан мне сочувствовал и помогал, как мог. Но он был бы бессилен при малейшей жалобе со стороны хоть одного студента на то, что не состоялась такая-то лекция. В этом случае вся мощь швейцарского закона неумолимо заставила бы декана немедленно меня уволить. И студенты это свое могущество знают. Это значит, что я получил от них не открытку, а охранную грамоту: 17 подписями они показали мне, что мне не нужно опасаться никакой беды с их стороны!