Мария Бурас – Истина существует: Жизнь Андрей Зализняка в рассказах ее участников (страница 42)
<…>
Швеция.
21 ноября 1992, отъезд из Женевы. Германия, Дания, паром в Швецию. В пути приступы становятся все чаще. <…>
24-го в больницу. Упсальская больница оказывается целым городом внутри города, со своими улицами, площадями, вертолетными площадками на крышах корпусов. Главный хирург кардиологического отделения Ханс-Эрик Ханссон: «
Осмотры у врачей. Один из них весело мне говорит: «Ну что же, я вижу, вы здоровый человек, который нуждается только в четырех-пяти шунтах на сердце». Вручают мне толстенный фотоальбом: «Вы должны познакомиться со всеми деталями предстоящей вам операции». Раскрываю наугад — и сразу становится ясно: если я изучу этот альбом, то до операции могу и не дожить. <…>
Потом, когда операция была уже далеко позади, я таки посмотрел этот альбом — и понял, сколь предусмотрительно поступил вначале.
<…>
25 ноября. <…> Моя очередь завтра. Настроение весь день странно легкое, какое-то бесстрастное, туповатое. Написал длинное письмо Гелескулу; писал с большим удовольствием.
Потом меня не раз спрашивали: не страшен ли был день перед операцией? Но как раз в этом смысле мне очень повезло: все предшествующие недели страх был только в том, что операция по той или другой причине сорвется. <…> Какой после этого еще мог остаться страх перед операцией, когда это была такая немыслимая удача — пробиться сквозь все эти препоны! <…>
26 ноября, четверг. Разбудили в 6 часов. Состояние бездумное. «А теперь мы вам вколем морфина для спокойствия». Лежу — вроде не берет. А потом сразу какой-то подвал. Рядом Лена стоит. Спрашиваю:
<…>
1 декабря 1992. Позвонил Мельчук. Рассказал ему, как сестра (про которую Нильс говорит: «красивая девочка» — в разговорном произношении примерно [huöna]) считает мне пульс и говорит:
<…>
3 декабря, четверг. Разговор с Ханс-Эриком: «Вы, наверно, знаете, что Русский Институт (это значит Свен Густафсон) уже оплатил ваш счет. Мы должны вас выписать в пятницу. Но вы можете остаться у нас до понедельника — наше отделение дарит вам эти три дня». (Я не знал тогда, что мой счет был вдвое меньше обычного: Ханс-Эрик по дружбе с Уллой отказался от своего гонорара за мою операцию. Не знал и того, что Густафсон организовал сбор денег на эту операцию среди лингвистов разных стран и что откликнулось более 30 человек. И даже когда мне об этом в общих словах сказали, Густафсон не хотел мне показывать их список. Я говорил ему: «Но ведь я мог бы по крайней мере их поблагодарить»,— «Нет, — отвечал он. — они присылали эти деньги мне, а не вам, я и буду их благодарить».)
— Деньги собирали по всему миру, — вспоминает Елена Викторовна Падучева. — Свен Густафсон создал специальный фонд. В нем даже до сих пор остались какие-то деньги, он их на нужды славистов может выделять. Андрей каждый год в годовщину операции пил за здоровье хирурга, который его оперировал.
ААЗ с внуком Борей; Женева, февраль 1994 года.
— Я первый раз оказался в Италии в 1993 году, — рассказывает Алексей Гиппиус. — Когда я туда собирался, Андрей Анатольевич сказал такую фразу, что мы, русские, влюбляемся в первый иностранный город, в котором оказываемся. А у меня этим городом оказалась Венеция. Андрей Анатольевич приехал тогда в Италию после операции на сердце в Швеции и жил в той же квартире, которую я снимал, вместе со мной. Когда он приехал, меня не было. А у меня там был велосипед, и мне не пришло в голову про это сказать — я ему оставил подробную инструкцию, но про велосипед не упомянул. И когда я вернулся, получил выговор: «Что же вы мне ничего не сказали про велосипед?!» А я и подумать не мог, что человек после операции через месяц будет кататься на велосипеде.
Вообще он, конечно, тогда воспрял. Было видно, насколько к нему вернулась жизнь, и это было просто прекрасно — наблюдать его в таком обновленном состоянии. А до этого было тяжело, конечно. Очень было больно смотреть на него, когда он по Новгороду ходил, останавливаясь по дороге от гостиницы к базе.
— 1997 год, мы счастливы, потому что все здесь вместе, и Заля легкий очень, и Толька [Гелескул] замечательный, — рассказывает Леонид Никольский. — Вдруг Заля спрашивает: «Чиж (а мы говорили об Адольфе [Овчинникове], об искусстве, кстати говоря), а если бы куда-то поехать бы: куда-нибудь за рубеж, — куда бы ты поехал, если вдруг?» Я говорю: «Ну конечно, Италия!» Это еще со времен Адольфа, я потом на этой выставке Пиранези работы, что у Адольфа впервые в пятом-шестом классе увидел, — я совершенно обалдел от этих офортов: тюрьмы и все эти развалины романтические… Я говорю: «Конечно, в Италию! В сущности, — говорю, — это наша родина. Такая же банальность, как неаполитанские песни». И все. И разошлись все. И были-то мы втроем, по-моему: я, Толька и Заля. И Олька [жена Леонида Никольского] была, не знаю. Была, конечно.
Проходит месяц, и он приносит мне путевку в Италию. Смущенный, мямлит… Я говорю: «Ты что, совсем озверел?!» А мы жили довольно скудно, потому что мало того, что разор и вообще в следующем году полный дефолт, у меня двое детей, внук уже, а у нас все зарплаты-то институтские.
Я говорю: «Ты что, обалдел совсем?» — «Да я понимаю, да все такое…» Я говорю: «Заль, ты пойми простую вещь: нельзя мешать… нельзя в дружеские отношения вообще это чувство обязанности какой-то вносить». — «Ты понимаешь, — он говорит, — когда мне делали операцию, когда с сердцем все произошло, то вся эта компания зарубежных коллег и знакомых — они скинулись на операцию мне. Я после этого хожу с неприятным тяжелым чувством, что мне надо освободиться, я должен что-то такое человеческое тоже сделать». Потом он говорит: «Ну, я же уже купил!»
Дальше все, время сложное было, ну, — Олькины родители начали собирать на вторую путевку. Чтобы Олька тоже могла поехать. И мы в 1997 году поехали (впервые вообще!) за рубеж, в Италию. Ой, какая это была роскошь! Какое это счастье было, невероятное совершенно! Я пытался потом ему это всучить. Как только деньги появлялись, сую не мытьем, так катаньем, — и дожал я где-то, наверное, процентов сорок. Я говорю: «Это не тебе. У Анютки день рождения — купи что-нибудь от меня!» Он сразу: «Р-р-р-р!» И вот где-то посередине он вдруг так: «Все! Больше ты ко мне ни с какими деньгами не лезь, иначе ты мне… Все, прекрати. Больше не!» Я ведь вижу, что он уже начинает сердиться, нервничать начинает. Он очень на самом деле физически и психически легко уязвимый и ранимый человек.
«Те, кто осознает ценность истины»
В 2007 году в своей знаменитой речи на церемонии вручения ему литературной премии Александра Солженицына Зализняк сказал:
Я, к сожалению, ощущаю распространение взглядов и реакций, которые означают снижение в общественном сознании ценности науки вообще и гуманитарных наук в особенности.
Разумеется, в отношении гуманитарных наук губительную роль играла установка советской власти на прямую постановку этих наук на службу политической пропаганде. Результат: неверие и насмешка над официальными философами, официальными историками, официальными литературоведами.
Теперь убедить общество, что в этих науках бывают выводы, не продиктованные властями предержащими или не подлаженные под их интересы, действительно очень трудно.
И напротив, все время появляющиеся то тут, то там сенсационные заявления о том, что полностью ниспровергнуто то или иное считавшееся общепризнанным утверждение некоторой гуманитарной науки, чаще всего истории, подхватываются очень охотно, с большой готовностью. Психологической основой здесь служит мстительное удовлетворение в отношении всех лжецов и конъюнктурщиков, которые так долго навязывали нам свои заказные теории.
И надо ли говорить, сколь мало в этой ситуации люди склонны проверять эти сенсации логикой и здравым смыслом.
Мне хотелось бы высказаться в защиту двух простейших идей, которые прежде считались очевидными и даже просто банальными, а теперь звучат очень немодно:
1) Истина существует, и целью науки является ее поиск.
2) В любом обсуждаемом вопросе профессионал (если он действительно профессионал, а не просто носитель казенных титулов) в нормальном случае более прав, чем дилетант.
Эту речь Зализняк закончил словами:
Я не испытываю особого оптимизма относительно того, что вектор этого движения каким-то образом переменится и положение само собой исправится. По-видимому, те, кто осознает ценность истины и разлагающую силу дилетантства и шарлатанства и пытается этой силе сопротивляться, будут и дальше оказываться в трудном положении плывущих против течения. Но надежда на то, что всегда будут находиться и те, кто все-таки будет это делать.
— Уже в двухтысячных годах Зализняк стал заниматься Фоменко [103], — говорит Николай Перцов. — Это вообще фантастика! Когда я узнал, что он опубликовал антифоменковские статьи, я был поражен парадоксальностью этого человека: сколько времени надо было потратить, чтобы в этом разбираться! Он — человек, который так не любит всевозможные конфликты, всевозможные шероховатости. Он же любит, когда все спокойно! И он стал писать о Фоменко. Причем в разных регистрах: у него есть очень четкие статьи научные, а есть статьи, которые написаны в стиле Гоголя, когда он ерничает. Совершенно стиль Гоголя, которого, кстати, Андрей любил больше всех других классиков, по-моему.