Мария Бурас – Истина существует: Жизнь Андрей Зализняка в рассказах ее участников (страница 39)

ВАУ: Как, «Мерило праведное» издано специалистами?

ААЗ: Верно, но сам способ различения с помощью «ω» был неизвестен. Я неправильно сказал. Первый шок был, что я понял, что «ω» выражает закрытое [o].

ВАУ: А они как считали до этого? Просто «o»? Просто другой орфографический вариант?

ААЗ: Да. Как и бывает в огромном количестве рукописей. Как и есть в 999 рукописях из 1000. Что «ω» есть способ записи такого же [o], как и…

ВАУ: Такого же без всякого различения?

ААЗ: Ну, нет, с различением: если начальный [o], если после гласной — пиши «ω», если после согласной — пиши «о».

ВАУ: Но фонема одна и та же?

ААЗ: Фонем в обоих случаях две! И «о» выражает две разных фонемы, и «ω» выражает две разных фонемы! Дело в том, что древнерусский язык имел две фонемы [o]. Доказать, что какой-нибудь текст не имел их, — это безумная задача.

ВАУ: Имел две фонемы задолго до XVI века?

ААЗ: Да. Имел, вероятно, на хорошие 400 лет раньше.

ВАУ: 400 лет раньше? Но писец по каким-то другим совершенно своим правилам писал «ω» и «о».

ААЗ: Это великое открытие Леонида Лазаревича Васильева — наверно, в 1916 году, ну, может быть, на год раньше. Что имелся графический способ различения этих двух фонем. Он был совсем не «ω», он был с помощью надстрочных знаков.

ВАУ: Титло какое-нибудь?

ААЗ: Камора. Его замечательная книга называется «О значении каморы в некоторых древнерусских памятниках XVI века». С тех пор, как Васильев сделал это открытие, это известно в русистике. Что две фонемы [o], которые сейчас есть в ряде говоров русского языка и различаются так же, как во французском, были в XVI веке и помечались каморой. Поэтому первый шок, который я испытал: я понял, что «ω» выражает закрытое [o]. Просто по первой странице я убедился, что ничего другого тут не может быть. А второй шок — когда я понял, что это не опечатка. Да, я считал сначала, что мне удалось сделать открытие, что в XVI веке существовал способ записи не только каморой, но и омегой.

ВАУ: В XIV?

ААЗ: В XVI! Я считал, что в XVI веке событие происходит.

ВАУ: А второй шок — что XIV век…

ААЗ: Что это не опечатка. Что это на 200 лет раньше. Ну теперь, конечно, палеограф мне скажет: ты что, идиот, что ли? Ты что, не можешь отличить XVI век от XIV-го? Ну, сейчас я уже отличу легко. Но это, заметьте, было, когда я только приступал к этим занятиям. Вот это, пожалуй, самый сильный электрический ток.

Нет, пожалуй, еще один. Если угодно, это «кѣле», конечно.

ВАУ: Это что значит? Что «кѣле» значит «целый» и что палатализации там не было, значит?

ААЗ: Не было, конечно.

ВАУ: Во всех славянских языках и говорах это происходило в это время, кроме вот этого.

ААЗ: Потом я, правда, обнаружил, что я не первый делаю это открытие, что Глускина это сделала на несколько лет раньше, на основании исследований псковских говоров, но никто ее не признал. Напечаталась в польском журнале, потом даже в русском журнале, и она делала доклад в нашем институте, но никто не… ну потому что этого не может быть, потому что все знают, что палатализация была везде.

«Нередко историк и археолог довольствуются общим содержанием грамоты, не понимая грамматических форм, значения отдельных слов, не зная особенностей древненовгородского диалекта, что ведет к неверному пониманию текста, — пишет Е. А. Рыбина в еще не опубликованной рукописи „Берестяные грамоты как исторический источник“. — Для лингвиста же важно предельно точно понять и объяснить все грамматические формы, значения слов, их порядок и многое другое, после чего текст становится ясным и понятным. Приведу в качестве примера грамоту № 247 XI века, найденную в обрывке, но содержащую интересную информацию (отрывок привожу не полностью): <…> а замъке кѣле а двьри кѣлѣ а господарь въ не тѧжѣ не дѣе а продаи клеветьника того <…>

А. В. Арциховский, а вслед за ним и другие комментаторы переводили этот отрывок следующим образом: <…> замок келии, двери келии, ее хозяин бездельник. Продай клеветника того <…>. Как писали исследователи, речь в грамоте шла о каком-то событии в монастыре.

После лингвистического анализа Зализняка оказалось, что никакие кельи в грамоте не упоминаются. В древненовгородском диалекте, в отличие от остальных славянских языков, не было процесса второй палатализации, т. е. в нем не произошло замены заднеязычных согласных «к», «г», «х» на «ц», «з», «с». Следовательно, в грамоте было сказано, что «замок цел» и «двери целы». Кроме того, слова «продать» имело и другое значение — «штрафовать». В результате этих уточнений содержание грамоты изменилось до неузнаваемости: «<…> А замок цел и двери целы, и хозяин по этому поводу иска не предъявляет. Так что накажи штрафом того обвинителя <…>» (перевод Зализняка). Замечу, что историков не смущали разные окончания в слове «кельи» (кѣле — ед. число, кѣлѣ — множ. число), хотя в их версии это слово должно было быть написано одинаково в родительном падеже».

— А вот все-таки, возвращаясь к старому, — говорит В. А. Успенский, — к тому, о чем вы уже сказали: гипотезу вашу о том, почему в мужском роде в освоенных односложных словах ударение переходит на…

ААЗ: Вы хотите, чтобы я сейчас впервые излагал гипотезу?

ВАУ: Конечно.

ААЗ: Ну хорошо. Я думаю, что… Ну, дело в том, что слово состоит, — ну, там, для простоты, простое слово какое-нибудь, коротенькое, — при склонении состоит из корня и окончания. Какое-нибудь «слоны»: слон-ы. «Кита»: кит-а. Объективно наблюдаемый факт состоит в том, что если слово не освоенное, то ударение будет на корне, а если слово освоенное, то ударение будет на окончании. Думаю, что психологическая основа должна лежать в том, что если для вас слово не освоенное, то вы его опознающую часть должны произносить аккуратно. А ударение, как известно, мощнейший способ выделить, а лишение ударения — сильнейший способ смазать. А если для вас слово такое, что вы ни в коем случае не хотите показаться, что вы первый раз с ним встречаетесь, оно вам запанибрата, то тогда вы его смажьте. А для этого ударение надо вынести за его пределы. Само оно потеряет гласные, там будет еле-еле слышно — что и нормально для человека, который с ним каждый день знаком. Вот примерно такая идея у меня. Почему в таком направлении, а не наоборот. Что вы не должны говорить «лорды́», если вы это слово не очень хорошо знаете, надо говорить «лóрды». Ну, это гипотеза всего лишь.

«Так нервничал, что даже кричал»

— Папа часто рассказывал за столом какие-нибудь интересные истории, — говорит Анна Зализняк. — Ну, все более-менее про язык: про грамоты или про что-то еще. Часто довольно рассказывал и очень сердился всегда, когда его перебивали. Ну, за обедом иногда приходится: в тарелку это положить, это спросить, будешь ли это или будешь это — и, если он говорил, его очень сердило, когда его перебивали вот такими глупостями. Сердился и переставал рассказывать. Дальше уже ел молча.

— Ну, кстати сказать, — рассказывает мне Елена Александровна Рыбина, — Зализняк очень взрывной был. Было два случая (он, правда, потом извинялся), когда он взрывался просто вот невероятно.

Один случай был — это на старой нашей базе, в моем кабинете, где мы постоянно сидели. Это было его место пребывания на базе, когда он приходил. Там диван — он очень любил комфорт такой вот, бытовой, чтобы было комфортно сидеть, уютно и прочее. Вот, и что-то он… Это было послеобеденное время, где-то часа в три, в четыре. И он как-то устал и как бы задремал. Ну, пускай поспит. И я вышла, его закрыла на ключ. Вы не представляете, что было! Я из хороших побуждений, чтобы его никто не потревожил, да? Когда Зализняк попытался открыть — и не открывается, я уже не помню, как я там услышала, может быть, крики и вопли. В общем, я открыла, и он устроил такое просто, что его заперли… То есть у него просто в этот момент… Видно, ну, бывает же, человек в ярость приходит от чего-то. Ужасно он орал, просто как бешеный. Но потом извинялся.

Это давно было — где-то, там, конец восьмидесятых, может быть. А другой случай не помню.

— Андрей никогда не впадал в ярость, нет, — говорит мне Елена Викторовна Падучева. — Он просто нервничал иногда сильно. Так нервничал, что даже кричал.

— Он ужасно злился, — вспоминает Анна Зализняк. — Когда либо мама что-то не так делала, либо я что-нибудь не так делала. Грозно кричал что-нибудь. Я сейчас не могу вспомнить ничего, кроме сюжета с телефоном: допустим, папа со мной просто разговаривает о чем-нибудь, звонит телефон, и, допустим, мне. Я ухожу говорить по телефону и прихожу, поговоривши, через полчаса или через час. Надо было сказать: «Папа, я пойду поговорю по телефону». Но потом я научилась, когда кто-то звонил, говорить: «Подожди секунду». Он тогда ничего. Вот, это был предмет для воспитания меня, что так делать нельзя. И вообще, телефон был страшный враг, потому что он мешает разговаривать. И даже была шутка, что, если хочешь поговорить с дочерью, надо выйти в автомат, позвонить ей по телефону, и тогда уже никто не помешает.

Папа очень гневался, когда был молодым. Потом это прошло бесследно. Наверное, постарел. Прошло, когда я там уже не жила, только приходила. И, наверное, когда я не жила в той квартире уже, таких скандалов не было.

Еще его раздражало, когда человек неправильно отвечает, и в этом выражается какая-то грубость, бестактность или что-нибудь еще. По отношению к нему — невнимательность или бестактность. Вот это его страшно задевало. И обсуждения были всегда одинаковые: «Что ты сказала?! Я скажу, что ты имела в виду. То, что ты сказала, значит то-то и то-то!» Вот такие разговоры были бесконечно. Ну, в детстве.