Мария Бурас – Истина существует: Жизнь Андрей Зализняка в рассказах ее участников (страница 38)
И вот он сам себе не верит и собирается делать первый в жизни доклад на эту тему в Институте славяноведения. Достаточно много народу приехало на это в Институт славяноведения, и Андрей делает доклад. А перед этим он столько всего перерыл и так был напряжен, что тут, когда стал делать доклад, у него случился инфаркт, прямо во время доклада.
— Были ли у папы вообще какие-то проблемы с сердцем до инфаркта, я этого не помню, — рассказывает Анна Зализняк. — А инфаркт случился 18 мая 1984 года во время доклада на семинаре Апресяна в Инславе. Апресяновский семинар обычный, который он начал в Информэлектро, который до сих пор еще как-то существует в ИППИ. Он был юбилейный какой-то, кажется, двухсотый семинар, торжественный. А папа делал доклад про энклитики. Он рассказывал, что для того, чтобы успеть все сказать, он рассчитал по минутам, сколько на какую страницу должно уйти времени. И на какой-то минуте, где было написано «такая-то минута» и надо сказать вот это, он уже ехал на скорой помощи.
В какой-то момент он стал делать паузы, потом подошел к Апресяну и сказал: «Надо сделать перерыв». Апресян объявил перерыв, и он вышел в соседнюю комнату, и тут как-то, не знаю, кто понял, что надо вызывать «скорую». Вызвали «скорую» и увезли его в шестьдесят седьмую больницу.
Это была, конечно, пятница, вечер. Был дежурный врач, который ему сделал кардиограмму. Ничего особенного там не нашли, положили его в палату. Мама сказала, что там были еще какие-то мужики, какие-то бутылки стояли, которые уже выпили, пустые, она вынесла бутылки, ну, и оставила его. Слова «инфаркт» тогда еще не звучало. Он вставал там в туалет, чувствовал себя как-то так, но ничего особенного. В общем, инфаркт обнаружил другой, тоже дежурный, врач, который появился утром. Тот факт, что он за эту ночь не отправился на тот свет, — это чистое чудо. Просто повезло. Уже потом сказали, что инфаркт, что не вставать, ни то, ни се и все остальное. Но инфаркт-то случился тогда, в пятницу.
Потом Апресян звонил Сыркину — гениальному кардиологу, своему однокласснику — и перевели папу к Сыркину в больницу, Сыркин работал на Пироговке. И потом уже лечили, как положено. Потом был санаторий в Подлипках. Это уже в июне было.
— Я пришел Андрея навестить в больницу, — рассказывает мне Борис Андреевич Успенский. — На Пироговке, вот эти здания высокие там есть. Он лежал весь в датчиках. И говорил: «Я вспоминал свою жизнь, оценивал, и, в общем, мне показалось, что „на троечку“». Мне бы хотелось поставить ему более высокую оценку. А он себя оценил так. Не полный провал, но „на троечку“. Такая экзистенциальная точность у него была. Экзистенциальная четкость. При том что, мне кажется, вообще он отдавал себе отчет в том, что он отличается от других людей, только никогда не хвастался. Научные всякие достижения — это он был очень скромен.
Обстановка была ужасная, потому что там было ужасно накурено. Курить воспрещалось, но, как только сестры уходили, больные срывали с себя эти датчики и бежали курнуть. Еще здание такое, лето, жарко. Вонь стояла страшная настолько, что я почувствовал себя плохо. Я потом сказал: «Андрей, я пойду, а то у меня что-то с сердцем плохо!» Он сказал: «Да, да, конечно! Уходи-уходи, тут у всех с сердцем плохо».
— Он до конца, конечно, не оправился, — рассказывает Константин Богатырев. — Это чувствовалось. Сначала — в том, что, вернувшись после болезни, он, в общем, как бы это сказать… Чувствовалось вот это совершенно неожиданное столкновение с угрозой смерти. Я этого тогда, естественно, не понимал по молодости. И шок, от которого он долго не мог оправиться, хотя он вроде бы был в прекрасном, внешне веселом настроении, но это как-то чувствовалось, потому что он постоянно возвращался к разговору об этой истории с инфарктом, как он попал в лапы врачей, — притом что он никаких подробностей не рассказывал про это. Я помню, в то время была такая большая пустая площадь, вокруг которой ходили троллейбусы между «Соколом» и по направлению к их квартире, — и мы с ним вместе шли от метро к его дому, и он вдруг (то ли троллейбус подошел, то ли еще что), не говоря ни слова, пустился бегом. Я за ним едва поспевал. Естественно, после инфаркта о таком не могло быть и речи. Хотя внешне он совершенно не изменился, но это был психологически очень сильный для него удар.
«Переход от незнания к знанию»
— Вы, когда говорили о дренерусском, о грамотах, произнесли очень важную фразу в таком вот косвенном обороте, что это был один из переходов от незнания к знанию, — говорит В. А. Успенский Зализняку. — Скачков. По-видимому, это не единственный переход от незнания к знанию в вашей жизни? Были еще какие-то и другие?
ААЗ: Были.
ВАУ: Если вам угодно, можете их обозначить — ну, те, которые вы считаете уместным.
ААЗ: Ну, некоторые. Бывают маленькие. Бывает переход от незнания к знанию в одной конкретной грамоте, когда совершенно непонятное место вдруг понимается. А есть более крупные.
ВАУ: Ну, те, которые вам угодно произнести.
ААЗ: Хорошо. Какие-то могу. Пожалуй, из первых — это осознание того, что русское ударение связано со степенью освоенности слова. Сам готов это считать некоторым даже маленьким открытием, если угодно.
Легче всего это выражается на односложных словах мужского рода. То, какие у них будут косвенные формы — ударение перейдет или не перейдет на окончание. Когда переходит, это более освоенное. Я даже пытался осознать, чем это психологически может быть оправдано. У меня есть некоторая гипотеза, но я ее никогда не излагал, поскольку это всего лишь гипотеза.
ВАУ: «Скит»—«ски́та»; «лорд»—«лóрды», но «френд»—«френды́». Какое объяснение у вас?
ААЗ: Объяснения я никогда не публиковал, потому что оно совершенно другого уровня надежности. Надежен сам факт. Я собрал достаточно материала, чтобы было ясно, что во множественном числе ударение переходит при освоенности. В односложных словах. В неодносложных — там гораздо более сложная закономерность. «Слоны́», кстати, не очень давно стали «слонáми», «слóны» были не так давно, в XVIII веке. Кстати, в этом вопросе очень хорошо помогает диахроническая шкала. Вот. Такое лингвистическое осознание этого факта для меня был тоже такой переход, но, может быть, не мгновенный. В какие-то шаги. Но быстро.
Пожалуй, из мгновенных таких переходов, таких, что потемнеет в глазах, это — могу вспомнить, как я снял с полки в Отделе рукописей Ленинской библиотеки издание «Мерила праведного». «Мерило праведное» — юридический текст, переводной с греческого, очень важный для древнерусской словесности. Это издание самого древнего списка «Мерила праведного». Пока не буду говорить о его времени. И относится все это событие — знаю его дату, 6 августа 1978 года. Я сидел, занимался своими рукописями (обычно у меня было уже довольное большое число прочитанных за день рукописей XVI века), устал к концу дня и — как-то жалко было просто все сдать и уходить — еще решил сделать вещь, которая сейчас стала невозможной благодаря усовершенствованиям библиотечного дела. Открытия бы не произошло, если бы все это было сейчас. Тогда еще отдел рукописей Ленинской библиотеки был устроен таким образом, что по всем стенам стояли открытые стеллажи изданий. Огромное количество. Сейчас уже в открытом доступе ничего нельзя взять, нужно выписать, не понимая того, что процедура с выписыванием означает, что ты должен заранее знать, где будет открытие! Или же ты должен заказать 5 тысяч названий, каждое из них записать: место выхода, автор, название, шифр… А тогда можно было, это не было преступлением, человек мог, вставая из-за стола и гуляя вдоль стен, мог вынуть — ну, с вежливым обязательством поставить на место, или не уносить, а на месте посмотреть.
И вот так я открыл «Мерило праведное» и стал просматривать, что там примерно бывает. У меня потемнело в глазах, потому что я увидел, что это текст с различением двух [о]: открытого и закрытого, где открытое [о] выражается буквой «о», а закрытое [о] выражается «ω» (омегой).
ВАУ: А этот текст факсимильный?
ААЗ: Факсимильный. Факсимильное издание. Фотография. Этот бросок от незнания к знанию был в два этапа. Правда, отделенных друг от друга небольшим числом минут. Первое, что я понял, — что передо мной замечательная рукопись с великолепным различением двух фонем [o]. Идеально какое-нибудь слово «ворона» написано: ворωна. Это был первый момент, половинной значимости. Я понял, что мне это издание будет безмерно ценно — ну, скажем так, просто ценно, и снова посмотрел на обложку. На обложке стояло: «Мерило праведное», XIV века. Я обомлел. Опечатка на обложке? Потому что хорошо известно, что различение двух [о], открытого и закрытого, начинается с XVI века. Что, переставили знаки: XVI и XIV, и на обложке?! Я развернул титул: там тоже — XIV века! Я начал читать предисловие, там сказано: «замечательный памятник XIV века», пятое-двадцать пятое. Тут до меня дошло, что я открыл то, что существует на 200 лет раньше памятник с различением двух [о], про которое всегда было известно, что оно начинается с XVI века.
Грамота №705, переписанная ААЗ; 10 августа 1989 года. А.А. Гиппиус: