Мария Бурас – Истина существует: Жизнь Андрей Зализняка в рассказах ее участников (страница 37)
Вот эти годы сотрудничества, очень тесного, постоянного, это не только в работе: это и какие-то поездки в лес, и прогулки.
Во-первых, в экспедиции были машины. Одна машина от университета, а вторая — от Института археологии, потому что экспедиция была общая. И каждое воскресенье мы уезжали в лес. И вот теперь этого давно уже нет, и это очень тоже чувствуется, потому что за неделю, естественно, устаешь. А так вот в лес, пока такие поездки не прекратились, каждое воскресенье в ближайшую новгородскую округу ездили в лес. Зализняк — любитель собирать грибы. Словами я не могу описать, но вот этот его энтузиазм такой, непоказной… Он вообще как ребенок каким-то вещам таким радовался.
И вот эти вот годы — это были годы счастья для меня!
До сих пор этого не понять — как это может быть, что мы приехали в Новгород, а он не придет обедать, он не придет книжки взять… Все это из мелочей складывается. Вот Зализняк — проблемы были с желудком и прочее. Вот ему сухарики, ему рисовую кашку — это все готовишь, что ему можно, что нельзя. Раньше он с поезда прямо сразу приезжал к нам позавтракать. То есть не сразу, в гостиницу сначала, а потом завтракать приходил к нам. Вот чай пить только из стакана. Ну, не только — он мог из чего угодно, но вот знаю, что из стакана. Поэтому стакан с подстаканником берестяным. Зализняк уезжал, это убиралось до следующего раза. Теперь уже не потребуется.
«Его ведь на собственные лекции не пускали»
— Андрей Анатольевич читал нам на третьем курсе на русском отделении, — рассказывает Алексей Гиппиус, — курс, который назывался «Лингвистическая интерпретация древнерусского текста». Это было вскорости после того, как его изгнали с ОСиПЛа, начало 1983 года, и его Горшкова [93] приютила на кафедре, дав ему возможность что-то читать. Это был один из его первых, кажется, курсов там.
Причем я о Зализняке особенно ничего не знал к тому моменту. То есть не то чтобы слава распространялась и мы уже ждали… Нет. Странным образом это легло на почти не подготовленную почву. Ну и тем сильнее было впечатление. Как сейчас помню эту первую лекцию. Входит такой молодой человек в ковбоечке и, стоя у доски, раскручивает фантастические по точности и сложности определения. Просто дух захватывало — как это можно так ни разу не сбиться! Речь шла о графике, о системности графики, и он еще рассказывал про революционных матросов, как они изымали из типографий литеры «ѣ» и «ъ», и что так возникла практика замены разделительного «ъ» апострофом.
— После увольнения с ОСиПЛа Зализняка Хабургаев [94] и Горшкова позвали его читать спецкурсы на нашу кафедру, — рассказывает Мария Наумовна Шевелева, доцент кафедры русского языка филфака МГУ, — в весеннем семестре 1983 года. Я была свидетелем разговора Г. А. Хабургаева и К. В. Горшковой об этом. Идея принадлежала Хабургаеву, Горшкова ее с большим энтузиазмом поддержала. Читал он тогда два спецкурса: русскую историческую акцентологию и чтение древнерусских текстов (у последнего спецкурса я не помню точного названия). И последующие два или три учебных года (вплоть до инфаркта) так и продолжалось на русском отделении: два спецкурса — русская историческая акцентология и чтение древнерусских текстов, которое фактически превратилось в чтение берестяных грамот.
— Не помню точно, на каком году моей аспирантуры, — вспоминает Максим Кронгауз, — Андрею Анатольевичу не продлили его совместительство, как это было из года в год. И он перестал быть сотрудником МГУ. Ну, и как-то даже речи не шло о том, что он будет продолжать мной руководить, тем более что моя тема его не очень интересовала — ни приставки, ни теория референции — и было ясно, что это какая-то формальная вещь для него. А тут формальность, собственно, прервалась, и он — не могу сказать, что это было видно, но, по-видимому, он все-таки обиделся на то, что произошло. Это произошло в связи с большими изменениями в жизни ОСиПЛа, на котором мы учились: кафедру нашу слили с другой, заведовать стал Рождественский, и, в общем, это был такой демонстративный, политический в каком-то смысле жест. Он обиделся даже не на Рождественского, потому что Рождественский был совершенно чуждый человек, а на университет в целом, на непродление контракта. Насколько я понимаю, он не хотел иметь дела с университетом. Но это не очень обсуждалось, потому что видно было, что это была тема болезненная: несколько разговоров это показали. И я вынужден был поменять руководителя, моим руководителем — тоже чисто формально, но благородно — согласилась стать Ариадна Ивановна Кузнецова.
— Это было мрачное время, когда папа был уволен из университета, — говорит Анна Зализняк. — Ему не продлили контракт, который каждый год автоматически продлевался. Это было в 1982 году.
Е. В. Падучева: Акцентология у него была всегда любимой отраслью. Когда доходило дело до Колесова, Андрей действительно ругался. Ну, Фоменко, конечно, тоже, да. Но это вот такие исключительные случаи. А вообще в жизни, среди людей, он очень не любил видеть плохие черты.
— Но он не принимал это близко к сердцу, — вспоминает Елена Викторовна Падучева. — Конечно, это большое лишение, потому что для него лекции — это огромное удовольствие. Это такая жизнь.
— И при этом не расстроился?
— Нет. Он был легкий человек.
«Кафедра структурной и прикладной лингвистики (СиПЛ) выделилась из кафедры общего и сравнительно-исторического языкознания, — рассказывал Владимир Андреевич Успенский в интервью [95]. — Там работал Звегинцев [96], он оттуда и выделился в новую кафедру. Потом Звегинцев много сделал глупостей, и даже его верный ученик, уважающий его Кибрик [97], пишет, что он из друзей делал врагов. Он со всеми поссорился на филологическом факультете, и когда его сняли, то кафедру присоединили обратно. Она стала называться кафедрой общего, сравнительно-исторического и прикладного языкознания. То есть все туда запихали, но без структурного, конечно, и без теоретического. Тогда Рождественский Юрий Владимирович [98] заведовал кафедрой. И когда пришел Рождественский, то Зализняка уволили. Точнее, не совсем так. Он всегда работал на полставки, и ежегодно надо было заключать новый контракт — ну, и не заключили. И всё.
И только 12 июня 2008 года, когда в Кремле Зализняк получил Государственную премию из рук президента, то там же ректор МГУ Виктор Антонович Садовничий вручил ему удостоверение профессора Московского университета. Дело было так. Я встретил его в Кремле, еще до вручения премии, и говорю: „Вот такая просьба. Есть Зализняк, который сейчас будет получать премию. Ему не нужны деньги, не нужно платить ему зарплату. Нужно, чтобы его пускали в университет“. Его ведь на собственные лекции не пускали! Хотя Садовничий распорядился, чтобы по удостоверениям академиков пускали, но поскольку вахтерам удостоверение академика почти никогда не предъявляют, то они его не знают. Где-то есть такой приказ, но они это удостоверение не узнают. Садовничий мне ответил замечательно: „Вы обо мне плохо думаете“. Он достал из кармана удостоверение, уже выписанное в этот же день. А потом, уже после получения Зализняком премии, он меня снова встретил и сказал: „Уже вручил“».
«Неожиданное столкновение с угрозой смерти»
— Андрей Анатольевич в то время одновременно доводил до конца акцентологическую часть своей работы и очень серьезно погрузился в новгородские грамоты, — рассказывает Константин Богатырев. — И думаю, что это обстоятельство его и сгубило, что просто из-за перегрузки… Он должен был сдать две книги в срок, сделанные, как всегда все, что он делал, безукоризненно, — и, видимо, надорвался. Я помню, Анюта [Зализняк] мне сказала, что папа работает 24 часа в сутки и что у него, по-моему, две книги. То есть, насколько я понимаю, он доводил до конца акцентологию, и у него уже появилась какая-то очень большая наработка по грамотам, и тоже, видимо, что-то подходило, — и он просто не выдержал физически. Но он мне об этом почти ничего не говорил, я от Анюты знаю, что он перестал спать.
— Андрей открыл закон клитик, — говорит Анна Поливанова, — и это потрясающее открытие! Закон клитик звучит так, что в эту эпоху в каждом из славянских диалектов имеется группа маленьких словечек, которые называются клитики, или, точнее, ваккернагелевские клитики. Это слова, которые сами по себе не несут ударения, а всегда примыкают к кому-нибудь. Нас интересуют те, которые примыкают к слову сзади. Ну, вроде русского «Анюта-то» или, там, «сигарету-то брось!». Так вот, закон Ваккернагеля гласит, что частица в предложении должна вставать на первое место после первого полноударного слова: «Рече же Господь притчу сию» — «рече же». Ну, закон Ваккернагеля был открыт Ваккернагелем где-то в середине XIX века. Может, ближе к его концу, не так важно. Для древних индоевропейских языков. И вот Андрей видит в древнерусских рукописях, что частицы иногда сталкиваются. Есть два или три кандидата на это место, и что тогда делать? «Аж ти ли же ни» или «ли не же»? Черт его знает как! Частиц — ну, порядка пятнадцати штук. Немного. Они стоят всегда в определенном порядке. Закон Зализняка гласит: «В данном диалекте все частицы можно выписать и каждой приписать ранг: первого ранга, второго ранга, третьего ранга, четвертого ранга… И когда частицы сталкиваются, то допустимо столкновение только разноранговых частиц. Одноранговые не могут встать рядом, а разноранговые уступают по рангу». Ну, это открытие! И не эмпирическое, что я нашел в погребе рукопись. Потрясающая вещь!