Мария Бурас – Истина существует: Жизнь Андрей Зализняка в рассказах ее участников (страница 36)

Ну вот потом, когда «чтения» кончились, мы, естественно, спустились с ним познакомиться, но Зализняк был — просто вот такое впечатление — застегнут на все пуговицы.

— Почему?

— А потому что он — и потом это всегда было — с людьми, с которыми он незнаком и которых не знает и вообще не знает, какие они и как с ними вести себя, он очень сдержан. Буквально такое ощущение, понимаете. Очень сдержанный, очень корректный, вежливый и все, что хотите, но вот просто застегнут, да. А мы: пожалуйста, и к нам в Новгород грамоты читать, и все, и это все открыто. И пригласили его в Новгород: приезжайте! А, сначала мы пригласили его на кафедру тут же, показать грамоты — живые грамоты. Ну, должно быть интересно человеку.

Как-то Зализняк так, не очень… но посмотрел. Потом, уже когда мы познакомились, когда стало ясно, что он занимается грамотами, я ему предложила, говорю: «Андрей Анатольевич, у нас есть архив — фотографии грамот всех, с первого номера, и прориси грамот». Он сказал: «Нет, мне это не надо, я только по тексту». В общем, что ему этого не надо. А потом я над ним смеялась, потому что мало того, что «этого не надо», — он потом каждую грамоту проверял! Саму грамоту, лично, это была целая эпопея, конечно.

А когда он уже вплотную стал заниматься текстом грамот и вообще диалектом новгородским… Вот пишут, что Зализняк его открыл, но он сам подчеркивал, что не он открыл. Что даже вот эти филологи, которые потом от грамот отказались как от источника, — ну, там, Аванесов и другие, у них даже есть том, «Палеографический и лингвистический анализ грамот», это 25 грамот за первые годы, наиболее целые; и там они пишут, что древний новгородский диалект есть. Но только они про него пишут, что он развивается с каждым годом, а по Зализняку ровно наоборот. А Глускина [92] такая (ее Андрей Анатольевич очень чтил) — она гораздо раньше к каким-то вещам пришла, которые Зализняк отдельно от нее открыл. Что не было второй палатализации и вообще что у нас древненовгородский диалект. Но это у Андрея Анатольевича тоже в статьях написано. Вот, так что он сам по себе диалект не открыл, но он его просто миру открыл — как язык — и грамматику создал. Это создавалось буквально на моих глазах! Я была погружена во все это.

А дальше Зализняк приехал к нам в Новгород на следующий год, в 1982 году. В тот год были грамоты у нас, находок было немало. Но он был пять дней, и грамот при нем не было. Потом он приехал на две недели на следующий год, а тот год был такой, когда грамот вообще не было, потому что мы работали в слоях очень ранних, и там была одна грамота в начале сезона, одна в конце — и все, потом уже не было. А тем временем мы уже хорошо, так сказать, познакомились, поняли, что мы друг другу подходим.

Валентин Лаврентьевич Янин и ААЗ, 1986 год

Вот буквально первый год, когда он приехал. Ну, у нас база экспедиции, где кабинеты разные: янинский кабинет, моя лаборатория, мой кабинет, где хранятся вещи, ну и так далее. Ну вот, я все время торчу либо со своими художниками, которым даю задания, — находки зарисовывать, описи такие создаются, — либо в лаборатории. И захожу к Янину в кабинет. Ну, они с Зализняком, значит, позавтракали — у нас общая столовая была, — позавтракали и как-то там зацепились за разговором, зашли в кабинет к Янину и сидят, разговаривают. Я зашла через полчаса — сидят, разговаривают. Одним словом, они проговорили до обеда. Вот несколько часов. И ясно, очевидно, что — не специально, конечно, но так, в разговоре — устанавливалась общая позиция и по отношению к науке, и в жизни, и в мировоззрении. Ну всё, в общем: поняли, что оказались одной крови люди. А дальше Янин — он готовил очередной том грамот. Вот это тоже нужно отдать должное Янину: он тут же пригласил Зализняка участвовать в подготовке публикации этих грамот. Он не стал: «Нет, вот я сам буду!»

Янин же сказал про Зализняка: «Это лучшая находка Новгородской экспедиции». Я уж не помню, по какому поводу это было сказано, но в связи с тем, что без него нельзя было уже грамоты читать, это было ясно.

— Если не нашли грамоту, — рассказывает Изабель Валлотон, — то каждый живет примерно в своем мире. Зализняк — в «Садко», в гостинице. Если ему там скучно и просто захочется, может прийти на базу, посидеть. У нас там отдельный кабинет, так называемая берестяная, где археологи собираются, и там посидеть в кабинете, что-то пообсуждать. А когда есть грамоты, то начинается! Когда у нас еще была общая столовая, было известно: если нашли грамоту, от Зализняка надо скрывать. Потому что, если вдруг Зализняку кто-то скажет в столовой, что нашли грамоту, он бросит сразу тарелку и побежит. Так что это была целая игра глаз: нашли, не нашли. Это всегда был первый этап.

Потом надо было прибежать в лабораторию, и там Елена Александровна Рыбина должна грамоту развернуть. Это надо сначала в горячую воду на как можно дольше, потом развернуть и между стеклами положить. Сначала, конечно, когда они еще скрученные, Зализняк будет ходить кругом и тыкать пальцами, обжигать пальцы, чтобы как-то увидеть хотя бы какие-то буквы или слово. Потом, когда Елена Александровна разворачивает, они будут за ее спиной со всех сторон пытаться что-нибудь увидеть, заглядывать через плечо. Потом наступает тяжелый момент, когда грамота уже под двумя стеклами, кладем на нее пресс, и тогда опять-таки ходим кругом и ждем. Ну, конечно, Зализняк как-то хочет побыстрее. А потом уже идет чтение. Раньше всегда Янин диктовал по буквам, а Зализняк напротив записывал. А теперь — то Рыбина, то Гиппиус. Сейчас Янин уже не выходит из квартиры. Но старая система — это всегда Янин диктовал, это право первой брачной ночи соблюдалось, а Зализняк напротив смотрел: «Нет! Это там что-то… Это не может быть! Смотри, что еще!» А когда уже все записано, то Зализняку давали подлинник, и тогда начинался процесс осмысления. Ну, если простой текст, то все понятно, а если нет, то они начинают думать. Когда они уже начинают думать, можно захватить грамоту, сканировать быстренько, и потом они уже не будут ее мучить. Это всегда вопли наши: «Хватит мучить предмет!» А когда отсканировано, можно уже на экране читать. И тогда это может длиться очень долго. Тогда Зализняк и Гиппиус — каждый в свою сторону — разбирались, принимали какое-то разумное решение. Это тоже было интересно, потому что Гиппиус любит фантазировать, строить разные конструкции десятиступенчатые, а Зализняк как-то всегда держал его немножко приземленно. Говорил: «Не-е-е-ет! Этого не может быть!» Но потом Гиппиусу удавалось все-таки завлекать немножко Зализняка при помощи какой-то очень интересной придуманной конструкции. И все чрезвычайно довольны друг другом.

— Зализняк год за годом, каждый год ездил, — продолжает рассказывать Елена Александровна Рыбина. — Он не приехал только в тот год, когда у него был инфаркт, в 1984 году. А дальше приезжал, и Лена [Падучева] говорила, что в Новгороде он просто отдыхает душой. И действительно, ему очень все это нравилось: и сам Новгород, и там было столько всяких шуток и разговоров, и прочее, прочее.

И уже установилось такое: пока он не пришел, грамоту не разворачивают. Ну это тоже какая-то игра своеобразная, может быть, что-то такое детское в этом есть. Вот 1985 год, когда он первый раз долго был в экспедиции и много грамот в тот год было, и есть фотография: лоток с грамотами и руки Зализняка и Янина. И даже на фотографии видно, как руки дрожат: скорее прочитать, интересно! Ну, в этом актерство такое немножко, понимаете?

Сейчас этого нет, а тогда каждую пятницу у нас были так называемые археологические пятницы, их еще Арциховский завел: когда мы рассказывали про новые грамоты, которые за неделю нашли, и для участников экспедиции, и для тех, кто из города хочет прийти. Разные музейные сотрудники, ну и вообще те, кто как-то приобщен к этому делу, интересуется, приходили на эти пятницы. Раньше этим занимался Янин, а потом, когда появился Зализняк, уже больше Зализняк стал рассказывать. Каждую новую грамоту он тут же рассказывал, и, конечно, все с упоением слушали, раскрыв рот.

И Зализняк стал уже проверять каждую грамоту. Когда, видно, совсем вошел в эту тему, абсолютно, он понял, что нужно буквально каждую грамоту проверить в Новгородском музее, в Историческом музее: первые же грамоты хранятся в Историческом музее. Там более двухсот грамот. Мы даже, поскольку музей был на ремонте очень долго, лет пятнадцать, обратились к директору, и нам дали на хранение все эти грамоты — нам на кафедру, где мы могли спокойно проверять. Работа была колоссальная, абсолютно колоссальная. И там много выявлялось. Как я помню, в одной грамоте было «кето». Зализняку просто эта «Е» в слове «кето» — ему это было поперек, просто вот никак! А про меня он говорил всегда, что «у Рыбиной патологическая честность присутствует: если стоит „Е“, она уже вам не скажет, что это то, что нужно». А потом это как раз оказалось то самое «Е», которое главный признак новгородского диалекта. Это такое древнее написание местоимения «кто», которое когда-то писалось раздельно: «къ то» — но в новгородском диалекте было «ке то».

А когда мы в Москве, это бесконечные звонки были по сорок минут, по часу. Это тогда, в восьмидесятые годы, в девяностые годы, он звонил и рассказывал, о чем догадался.