Мария Бурас – Истина существует: Жизнь Андрей Зализняка в рассказах ее участников (страница 34)

Старославянский — это начало занятий славистикой. А древнерусский не как элемент славистики, а как элемент русского языка — его действительно надо присоединять к старославянскому, поскольку это другая зона, — я, пока занимался современным русским языком, той стороной дела не интересовался. Не вдавался в нее. Это действительно связано с попыткой понять, что же можно сделать с преподаванием старославянского языка. Ну, первоначально — на самом примитивном уровне: как подготовить более-менее разумного, достаточно соображающего человека сдавать экзамен при глупых установках на то, что надо знать.

Древнерусский потянулся за старославянским. Я настолько втянулся в вопрос о том, как это сделать, что стал… ну, сейчас надо сказать — серьезно заниматься старославянским. Включил старославянский в число языков, которые надо обдумать, как их лучше организовать. И тогда это уже был круг славистический, в который входит и древнерусский тоже.

Сейчас мне уже трудно установить, когда я влез в древнерусские обстоятельства более серьезно. А история со старославянским была по 1968 год.

«Чужая область мне представлялась исследованной гораздо лучше, чем потом оказывалось»

— Я Андрею книги подарил, Арциховского и Борковского, пять томов «Новгородских берестяных грамот» [87], — рассказывает Леонид Александрович Бассалыго. — Подарил я ему, потому что он был человек умный. В букинистическом магазине как-то купил пять томов «Новгородских берестяных грамот». А зачем я их купил, я не знаю. Нет, ну, я даже сам смотрел эти тома, так как история меня всегда интересовала. В каком году… Это заведомо было до берестяных грамот… Помню, я как-то просто принес их ему домой. Говорю: «Давай я тебе принесу „Новгородские берестяные грамоты“ Арциховского и Борковского». У него их не было просто. И принес я ему домой, ну, и вроде бы как и Андрей говорил, и Лена [Падучева] говорит, что с этого он начал заниматься берестяными грамотами. Потом, когда вышел первый том «Берестяных грамот» с его участием, то он мне его подарил и написал, что это добавка к тем томам, которые я ему принес.

Л.А. Бассалыго, поход на Алтай, 1987 год

Так что думаю, что с этого он и начал заниматься. Ну, просто как человек увлекающийся открыл тома эти, посмотрел неправильности, которые там есть, — и втянулся.

— А грамоты начались много потом [после начала занятий старославянским и древнерусским]? — спрашивает В. А. Успенский Зализняка.

ААЗ: Грамоты начались примерно в 1980 году. Значит, это все-таки отделено во времени.

ВАУ: А как грамоты? Вас нашли янинцы, Янин [88] и археологи эти?

ААЗ: Нет. Я сам вышел к этим грамотам. Независимо. До них, года за два до них.

ВАУ: А как, каким образом?

ААЗ: Узнал, что существуют какие-то издания берестяных грамот. Слово ж «берестяные грамоты» тогда легко было услышать. И удивился тому, что если существуют берестяные грамоты XI–XII века, как говорилось в этих рассказах, то как же может быть, что они не находятся в центре изучения истории русского языка?! Или же это блеф такой, и там на самом деле ничего нет? И некий том — томов много уже было тогда, но который оказался в моем распоряжении, — надо было увидеть, что они из себя представляют. И первое впечатление было, что, наверно, не зря никто ими не занимается, потому что все это было бог знает как. Ни на что не похоже. Но какое-то подозрение у меня возникло, что, может быть, не настолько уж ни на что не похоже, если разобраться. И замечательному студенту Косте Богатыреву я предложил тему — разобраться. Может быть, там не такой хаос, как кажется. Он был студент очень способный, но ленивый.

ВАУ: А хаос основан на чем — там опечатка?..

ААЗ: Ну, неизвестно. Там в каждом слове три ошибки. Может быть, это не то слово? В чем тут дело? Может быть, это, короче говоря, действительно никуда не годная письменность, и лучше забыть? А даты замечательные совершенно. Уже было известно, что в этом смысле это мало с чем может конкурировать.

Костя Богатырев все бы это мог сделать, но он этого не делал. Ну, по нормальному студенческому такому отлагательству: завтра! Послезавтра! Послепослезавтра! Потом подошло время, когда уже было нужно курсовую сдавать, а он ее еще не начинал… Я уж не помню, каким образом какой-то зачет был все-таки ему поставлен, все это совершенно исчезло из памяти, но я в некотором раздражении, что так просто не получилось, взял все и сделал сам. И через некоторое время пришел к выводу, что там порядок есть.

— Курсовая была, как сейчас помню, на четвертом курсе, — вспоминает Константин Богатырев. — Она была очень простая, просто список фонетических соответствий славянских языков. И я ее написал от руки на бумажке. Ну, это работа очень, конечно, любительская, прямо скажем: взять несколько словарей, оттуда выписать какие-нибудь слова, вроде того, что в русском будет «корова», а в чешском будет «крава». Кажется, правда, я учитывал акцентологические соответствия, по крайней мере, в наиболее очевидных случаях. Написал это от руки, поскольку было много букв, которые трудно было на машинке напечатать: там был то латинский шрифт, то русский — и Зализняку отнес. Я помню, мы говорили у него дома. Я, естественно, трепетал, но он, в общем, как всегда был, я бы сказал, слишком доброжелателен. Он мне сказал: «Да, это интересно, я не все это знал». И даже сказал: «Я, может быть, даже этим воспользуюсь в качестве такой памятки для самого себя», — хотя подозреваю, что все эти очевидные соответствия он уже знал наизусть. Но очень деликатно сделал мне замечание за почерк. Он сказал, что вообще, честно говоря, читать… он не сказал «твою писанину» — он сказал, что «читать иногда трудно этот рукописный текст». Ну, он же не мог просто так сделать замечание студенту. Он тут же сделал комментарий к какой-то детали, которую я начисто забыл, — кажется, это было написание буквы „z“ латинской — что я ее как-то очень странно писал, и он что-то очень интересное комментировал по поводу истории написания этой буквы.

— А потом Зализняк меня привлек, чтобы я собирал для него материал, — продолжает Константин Богатырев. — Он издал книгу, которая называется «От праславянской акцентуации к русской» [89]. Все это было основано на обработке огромного количества восточнославянских рукописей, в том числе с помощью его студентов. В Ленинской библиотеке получали какой-нибудь средневековый рукописный текст и выписывали оттуда формы с ударениями, и с буквой «о» в виде омеги, и так далее, как-то это систематизировали и передавали ему. Некоторые студенты сделали очень хорошие работы. Лена Тугай сделала лучшую, которая не опубликована, я сделал неплохую, но намного-намного более скромную по объему. Студенты ему, естественно, охотно помогали, я не помню, какой процент работы, какой процент текстов, с которыми он имел дело, занимаясь акцентологией, был обработан студентами и какой процент сделал он сам. Думаю, что все-таки большую часть сделал он сам. Но люди, которым он доверял, ему помогали.

Алексей Гиппиус: Эстетическое восприятие текста — вообще очень важная часть натуры Андрея Анатольевича. Помню, как на заре моего существования в Новгороде он предложил мне прочесть грамоту № 663. Она очень сложная, чтобы понять, нужно изрядно помучиться. Зато, когда все распутывается, текст оказывается невероятной красоты. В принципе, это рутинная запись о сборе налога с двух групп плательщиков. Но синтаксис такой, что вторая фраза построена зеркально первой — как волна, которая бьет о берег и отражается. Ощущение совершенно поэтическое, мороз по коже. Он такую реакцию ценил.

— А он был доволен работой?

— Да. Не моей собственной, не дипломом, а именно материалами, которые я ему давал. Я надеюсь, что он не читал моего диплома. Надеюсь, потому что он бы остался очень недоволен. Но, собственно, та работа, ради которой я в это дело ввязался, то есть собрать для него материалы — я не знаю, конечно, может быть, он по деликатности… У него были какие-то претензии, но думаю, что при всей его деликатности он бы их высказал хотя бы из педагогических соображений. Он меня благодарил и включил меня, с благодарностью упомянул меня в числе других студентов в списке тех, кто… Во вступительной части книги «От праславянской акцентуации к русской».

— Так когда вы обнаружили, что там [в грамотах] все буквы написаны правильно? — спрашивает Зализняка В. А. Успенский.

ААЗ: Примерно тогда же, году примерно в 1980-м. С 1982-го я уже в экспедиции ездил. Тогда я не мог, естественно, замахнуться на то, что каждую грамоту можно прочесть. Это такой постоянный был тип перехода от одного взгляда на вещи к другому. Он у меня несколько раз в жизни повторялся. Который начинался с того, что чужая область мне представлялась исследованной гораздо лучше, чем потом оказывалось. Люди, которые этим занимаются, должны, конечно, безупречно все знать. Я не буду даже называть специальности, это может быть невежливо к соответствующим людям и соответствующим специальностям. У меня было не раз. Кроме того, у меня стопроцентное доверие к тому, что если люди это пишут — это так. А потом, когда жизнь подводила меня к тому, чтобы заниматься этим основательно, я вдруг начинал убеждаться, что вовсе не все верно, что про это написано. Причем обычно бывали не соблюдены вещи не высокого уровня, а низкого. Самого низкого. Вот это вот меня не уставало поражать. Что в так называемых научных конструкциях все внимание сосредоточено на шестой степени выведения. А что на первой степени выведения ненадежные данные, все это почиталось таким низменным… Ну, что такое первая ступень, что такое первая и вторая? Рассуждать интересно на пятой и шестой ступени.