Мария Бурас – Истина существует: Жизнь Андрей Зализняка в рассказах ее участников (страница 32)

Я взял букет цветов и с ним поехал ко второй жене Добрушина, которая все это придумала. Это была моя личная ей благодарность. Признание заслуг. А признание заслуг второго ранга — это был автореферат Зализняка с надписью. В частности, один из таких рефератов был подарен Наталье Дмитриевне Солженицыной, тогда еще не Солженицыной никакой, а Светловой. Какая ее роль была, я забыл. Но какая-то роль была. Но на меня что впечатление произвело? Когда они выезжали, я получил обратно от нее этот автореферат.

— Чтобы не отобрали на границе?

— Это ей было плевать, на границе. Им разрешили вывезти все что угодно. А такое у нее было правило: все возвращается. Это на меня произвело большое впечатление.

Вот. И уж чтобы кончить моей обидой на Зализняка — я его просил только об одном: когда будет его диплом, утвержденный пленумом, такая бумага хрустящая, то первый человек, который должен его увидеть, должен быть я. Я считаю, это справедливо. Он, конечно, не обратил на это внимания и это не соблюл. И так до конца своей жизни и не понял, насколько он меня обидел. Когда я потом ему пытался напомнить, он сказал: «А, это ваша идиотская история о том, что вы на меня обиделись с этим вашим дипломом? Ну, это глупость какая-то!»

А я считаю, что это неправильно. Что раз я попросил его, должно быть так. Что за все мои заслуги имел право требовать вот это.

— Это был его звездный час, Успенского, — говорит Елена Викторовна Падучева. — То есть для него это тоже было событие.

«Книга эта совершенно гениальная»

— Андрей Анатольевич как работал вообще? — спрашиваю я Е. В. Падучеву. — Он когда работал, это все остальные ходи на цыпочках или что?

— Да нет. Как-то он вот в этом смысле не был придирчив. Но на самом деле здесь уже была возможность… Я не помню, чтобы он работал.

Вот какое памятное место было. Когда он книгу писал. Я не помню: или это была диссертация, или это была книга «РИС» [78], в общем, вот это сочинение. Он уехал куда-то на Украину, на «Москвиче» — «Москвич» уже был — в глухое место, сейчас забыла.

— К кому-то или просто в никуда?

— В никуда, в никуда. Снял комнату с пишущей машинкой и там работал. Вот как-то все-таки ему нужно было, видимо, при нашей неустроенности квартирной. Двухкомнатная была квартира на Тухачевского.

— Папа мне рассказывал, что в этой глухой украинской деревне на него донесли, — вспоминает Анна Зализняк, — что вот приехал какой-то странный тип и строчит чего-то на машинке — наверное, шпион! Он был очень этим травмирован.

— А потом, дальше, — продолжает Елена Викторовна, — здесь у него уже были вполне приличные условия для работы.

Я помню, что я что-то такое Жолковскому [79] отвечаю на вопрос, над чем работает сейчас мой муж. Почему-то мы случились попутчиками. И я ответила: «Он кончил все свои дела и поехал к приятелю на дачу». То есть у меня было основное впечатление вот такое: что он к приятелю на дачу поехал, понимаете?

— Папа долгое время работал лежа, — рассказывает Анна Зализняк. — Когда он писал, у него такая была подставка для листов бумаги, которая называлась «шкура», — твердая, картонная, бывшая обложка какой-то детской книжки. И вот он лежал на своем диване и писал, лежа на спине. Много-много лет так было. А потом, когда появился компьютер, он уже работал, сидя за столом, собственно, до самого последнего момента.

— А все остальные должны были как себя вести, когда он работает?

— В смысле — как?

— Ну, были какие-нибудь установки, типа «не шуметь, не входить, не отвлекать»?

— Нет, такого не было. Не было никогда такой идеи. Единственное, что нужно было делать, это не звать его к телефону, когда звонит незнакомый голос. И это, в общем, соблюдалось. Сам он к телефону вообще никогда не подходил, кроме каких-то исключительных обстоятельств.

— Вообще работал он очень легко, мог и день, и ночь, — вспоминает Борис Андреевич Успенский. — Я вот тоже мог тогда даже и ночью работать, но я это делал как-то натужно, что ли. А он мог работать, работать, а потом месяц вообще ничего не делать. В отпуске, например. Ну, в отпуске мы все не работаем, но он мог и дома вот так: взять — и месяц ничего не делать совсем.

— Он был настолько трудолюбив, что это даже не черта, а просто такое жизненное свойство, — рассказывает мне Леонид Александрович Бассалыго. — Он всегда работал. Он был увлекающейся натурой, бесспорно. Никакого сомнения нет. Увлекающийся и восторженный такой, пожалуй.

— Моцартианское начало в Зализняке очень высоко, — говорит Николай Перцов. — Я помню, что в середине 1960-х годов я видел Зализняка в университетском дворике, часами проводящего время в прогулках и разговорах. «Как же он вообще успел сделать „Русское именное словоизменение“, — подумал я в совершенном ошеломлении, — когда человек так свободно распоряжается своим временем?» Это невероятно: лучезарный свободный Моцарт — и при этом «Русское именное словоизменение»!

Нам еще предстоит разгадывать загадку Зализняка: как в одном человеке соединяется такое воздушное моцартианское отношение к жизни и такая кротовья работа, такая нужная. Удивительное соединение таких полярностей в одном человеке.

«Кандидатская диссертация А. А. Зализняка называлась „Классификация и синтез именных парадигм в русском языке“, — пишет в некрологе Светлана Михайловна Толстая. — В 1967 году диссертация была издана в виде книги „Русское именное словоизменение“, сразу же ставшей классикой русистики».

— Что вы сейчас скажете о вашей книге «Русское именное словоизменение»? — спрашивает Владимир Андреевич Успенский Зализняка. — Что вы думаете сейчас?

ААЗ: Ничего не думаю.

ВАУ: Вот я не знаю, что нужно считать переворотом в языкознании: эту книгу или [перелистывает французско-русский словарь]… Нет, все-таки эту книгу — «Русское именное словоизменение». Это изложение диссертации Андрея Анатольевича. Это отдельная совершенно эпопея, как это все защищалось. Потому что… Всеобщее мнение его друзей и понимателей было, что, если бы вы защищали, скажем, в Московском университете, или в Институте русского языка, или где-нибудь там, скажем, в Институте языкознания, вас провалили бы вообще. Как мне справедливо сказал Тимофей Петрович Ломтев [80]: «А что, собственно, до вашего Зализняка не знали, как склонять слово „стол“?» Ну, вы не любите слишком сильных комплиментов, поэтому заткните уши. Книга эта совершенно гениальная. Потому ее бы просто и провалили, что это переворот в сознании. В лингвистике и в русистике.

Еще за три года до этой беседы, в 2007 году, на вручении Зализняку литературной премии Александра Солженицына в своем вступительном слове В. А. Успенский сказал: «…из наработок, относящихся к склонению, родилась знаменитая монография 1967 года „Русское именное словоизменение“, вошедшая в золотой фонд русской и мировой лингвистики.

Весной 1965 года мне довелось услышать такой вопрос: „А что, до Зализняка не знали, как склоняют русские слова?“ Знали, конечно, но знали на уровне использования языка его носителем, а не на уровне лингвистического описания. Полностью русское склонение было описано впервые именно Зализняком — здесь существенно слово „полностью“.

Впервые было дано исчерпывающее описание, не использующее слов „и так далее“, „и тому подобное“, многоточий и других апелляций к аналогиям».

«Бешеным, нечеловеческим терпением»

Вспоминая, как он перепаивал пишущую машинку, Зализняк говорит В. А. Успенскому:

— Вы это изображаете как что-то очень похвальное, а это не так. Потому что одновременно это и некоторый недостаток. Недостаток состоит в том, что имеется задача, которую можно решить бешеным, нечеловеческим терпением. И есть некоторые люди — вот я, к сожалению, попадаю в эту категорию, — которые по этому пути готовы идти. А между тем существует более достойный способ организации психической и менталитета, состоящий в том, что — если так, то надо изобрести другой способ! Ну, в этом случае — станок изобрести. Это мне напоминает историю с вашей задачей по стереометрии для поступающих на мехмат.

ВАУ: А именно? Я забыл.

ААЗ: Вы мне дали ее решать.

ВАУ: Давно?

ААЗ: Ну конечно, давно. Безумно давно! В пору цветущей нашей деятельности и молодости. Задача, которая оказалась слишком трудной, ее никто не решил, и это был провал для задачной комиссии. Такие задачи бракуются, не должно быть задач, которые никто не может решить. Но я деталей уже не помню… В общем, меня разобрала амбиция, и я стал эту задачу решать. И тупейшим способом, двигаясь через цепь, не знаю там, из восемнадцати треугольников, я ее решил. Притом что настоящее решение состояло вовсе не в этом, а в том, чтобы увидеть сразу: какое-то там сечение дает равное разбиение пирамиды. Или что-нибудь в этом духе, я не помню больше ничего. Этого решения никто не увидел. Но одновременно эта же задача решалась длинным тупым способом тригонометрирования первого треугольника, второго, третьего, пятого, шестого, восемнадцатого — и там она решается. Это решение я предъявил, и вы признали его решением. Это и есть два пути. Так вот, терпение, с помощью которого можно насадить 200 клавиш, — оно из этой же группы. Это то же самое, как известный мой результат Колмогорова.

ВАУ: Какой?

ААЗ: Ну, на семинаре Колмогорова по вычислению энтропии текста. Надо было читать текст Аксакова и угадывать следующую букву. Причем разрешалось угадывать не обязательно точную букву, можно говорить или то-то, или то-то. Или то-то, или то-то, или то-то. И тогда, соответственно, выигрыш стоил не 100%, а 50% или 45% и так далее. Были поданы — весь семинар Колмогорова, там было человек восемь — были поданы результаты. Колмогоров подвел итоги. Сказал, что первое место разделили два решающих: решатель С и решатель З — получив одинаковый результат совершенно противоположными способами. Причем было ясно, на чьей стороне симпатии Колмогорова. Один решатель не упустил ни на одном ходу никакой крошки процентов вероятия, что выпадет правильная буква. Получив изредка 100%, а чаще, там, 50% или 25% и так далее, благодаря чему сумма оказалась замечательной. А другой решатель угадывал слово целиком, шлепал одним ударом и получал сразу 100%, потом проваливался, а потом снова, взрывом, решал все сразу. Довольно ясно, какое из двух решений нравилось Колмогорову.