Мария Бурас – Истина существует: Жизнь Андрей Зализняка в рассказах ее участников (страница 31)

— А Андрей Анатольевич знал, что такое будет?

— Знал. Так неохотно на это шел, но знал. Не противоречил. Там были чрезвычайно интересные моменты. Например, мы с Добрушиным провели целый день у такого академика Берга [76]. Очень влиятельная фигура. Который, я помню, при начале нашего знакомства сказал: «Я могу остановить любое решение Совета министров на один день. Отменить я не могу, но остановить на один день я могу любое». Мы с ним сидим, и в конце он сказал: «Если бы кто-нибудь когда-нибудь потратил бы столько времени на меня, как я трачу на вашего Зализняка, то я не знаю, что было бы. А тут я сижу и целый день занимаюсь вашим Зализняком».

— Он его не знал?

— Не знал.

— Но верил вам на слово?

— Верил на слово, да. В этом была его сила, что он верил на слово, потому что он не мог объять необъятное. В результате была составлена бумага на имя чрезвычайно влиятельной фигуры, господина Федосеева, члена Центрального комитета партии, члена Президиума Академии наук, такого куратора, я бы сказал блатным языком, смотрящего за гуманитарной наукой. И нас туда отправили, к нему.

Он нас не принял, и правильно сделал, потому что все уже было напечатано заранее. Мы отправились с уже напечатанным письмом на имя еще более высокого лица, о том, что нужно помочь Зализняку (как же там?) освободиться от армии, что-то такое, я не помню уж. Вся проблема была в том, что его забирали в армию. Ну, и мы как наивно решили с Добрушиным? Что сейчас нам выдадут бумагу, где будет написано, там, «на основании решения Совета министров, бе-бе-бе-бе, включить Зализняка в полпроцента не подлежащих призыву по медицинским причинам». Ни хрена! Вместо этого нас послали во второй отдел Академии наук.

Академия наук, старенькая, она полна всяких таких мелких строений сзади здания президиума, туда, где Нескучный сад. Там много всяких особнячков. Вот в один из особнячков нас отправили, это был второй отдел. Нас принял начальник второго отдела полковник Баранов. Принял очень любезно. И мы считали, что он будет… Через некоторое время вышел такой небольшого роста еврей по имени Давид Абрамович Кузинец — я запомнил его на всю жизнь — и тот сказал: «Вот Давид Абрамович Кузинец, он будет заниматься вашим делом. Сотрудник второго отдела». Ну, я решил — и Добрушин решил, — что Кузинец сейчас позвонит, там, в какие-нибудь инстанции, я не знаю какие, и начнется какая-то деятельность по этому вопросу. Ни хера себе, прошу прощения! Кузинец вынул такую огромную простыню, такое расписание всяких мероприятий, спросил, какой военкомат у Зализняка, узнал, какой военкомат Красной Пресни. «Вот, это хорошо, это хороший военкомат, — начал смотреть, по этой бумаге шаря пальцем, всякие даты, и сказал: — Ну, значит, теперь я знаю свою задачу: я должен пойти — когда там ближайший банкет краснопресненского военкомата?» Ну, допустим, пятого марта, не знаю, это я придумал дату из головы. А там банкеты все время происходят, потому что какой-нибудь День полярного летчика или еще что-нибудь такое. «Я должен пойти на ближайший банкет, который будет тогда-то, сесть рядом с военкомом и напоить его вдребезги». Это, надо сказать, произвело впечатление. Мы увидели настоящее действие, то, что происходит в недрах Академии наук. Бумаги, бумаги, печати, академики, члены ЦК, там, то и се — а кончается тем, что нужно пойти и напиться. Вот это произвело на нас тогда фундаментальное впечатление.

Действительно, он это и сделал.

— А откуда вы знаете, что он это и сделал?

— А мы этого не знаем, действительно. Мы этого не знаем. Может, он пошел туда и поджег военкомат, я не знаю. Я не знаю. Вот этот провокационный ваш вопрос, за который я вас ненавижу, он совершенно правильный. Возразить нечего.

Он только спросил меня с Добрушиным, с кем связь. Добрушин испуганно посмотрел на меня и сказал, что вот с ним. Он вообще испугался, что ему будут звонить и вообще от него чего-то хотеть. А я готов был.

Через некоторое время позвонил этот самый Кузинец и сказал, «Вы понимаете, кто с вами разговаривает?» Я говорю: «Понимаю». — «Ну, вот, ваш Зализняк должен пойти на медкомиссию». — «Как же, что же, какой смысл, ведь его тут же загребут?» Он сказал: «Нет, вы слушайте то, что я вам говорю. И записывайте. Врачей, которые там будут, он должен обходить в следующем порядке, запомните порядок. Порядок не менять!» Там, не знаю, офтальмолог — номер 1, хирург — номер 2, ну, и так далее. Зализняк позвонил мне — он скрывался в это время у своего приятеля за городом, у Гелескула, знаменитого переводчика, он там скрывался на даче у него, и я ему сказал: вот так и так. Он меня спросил: «Так что ж мне делать, идти, что ли?» Я сказал: «Идите!» — «Вы понимаете, что это на вашу ответственность? Что меня там загребут?» Я сказал: «Ну, вот, да. Могут загрести. Но не загребут». — «Ну, как же не загребут, когда, там, то да се»… Я говорю: «Вот так». — «Ну, вы берете на себя ответственность?» — «Беру». — «Вы мне велите идти?» — «Велю». Ему было спокойнее, чтоб кто-то ему приказал. Это понятно. Я говорю: «Велю, да. Вот, запишите, в каком порядке». Ну, он пришел в полный ужас. Но делать нечего. Главное, что есть на кого… есть чье приказание исполнить. А потом сказать: вот, вы меня погубили!

Через некоторое время он появился у меня дома. И я думаю, что он мог бы попасть в «Книгу рекордов Гиннесса» по количеству бутылок водки, которое можно унести на себе в карманах. Причем погода хорошая, лето или что-то в этом роде, так что пальто там нету. Там пальто не участвует, там участвуют задние карманы, боковые карманы — все карманы, которые можно себе представить, участвуют. И там бутылок восемнадцать можно было каким-то образом разместить.

— Это он вам принес… благодарность?

— Э, нет, благодарность — это слишком вульгарно сказано. Он принес мне радоваться вместе со мной.

— А разве Зализняк пил водку?

— А там не водка!

— Вы же сказали — бутылок водки?

— А я не прав был. Бутылок вина. Он водку пил, конечно, но в небольшом количестве и не любил ее. Любил вино. И там было вино, вино. Вот он принес мне это количество бутылок вина и рассказал, как там все происходило. А именно: вот там — годен, годен, годен, годен, там что-то — не годен! Он сказал: «Так что теперь мне делать-то?» А ему сказали: «Как что? Идите домой!» Все. Конец.

Но самое интересное следующее. Гордость моя. Гордость моя состоит в том, что защита происходила в мае, а 19 июня этого года пленум ВАКа принял решение выдать Зализняку диплом доктора наук. Я считаю, что это большой спортивный успех. И им очень горжусь. Вот это один из самых трудных моментов был.

— А Зализняк любил, чтобы за него решали такие вещи?

— Да, конечно. Конечно.

Теперь, чтоб вам было еще интереснее. Меня в это время нет в Москве, потому что я улетел в Новосибирск оппонировать Гладкому [77] на его докторской диссертации. И там, в Новосибирске, я узнаю, что… Вы же представляете себе прекрасно, какая движуха идет в ВАКе по поводу защиты диссертации? Что там в какой-то момент это все рассматривает совет по данной науке, а потом оттуда все это идет на пленум ВАКа. Ну, и получаю такое радостное сообщение, что аппарат пленума ВАКа завернул все бумаги обратно. Хорошее сообщение? Как я там не получил на месте инфаркт, это я даже не могу разумно объяснить. А почему? Совершенно правильно. Потому что я, как идиот, не проверил: а что же пишут-то в случае положительного решения? Какая формула?

— А разве не стандартная?

— Стандартная! А какая она? Как вы думаете?

— Ну, считаем достойным присуждения звания, бла-бла-бла-бла.

— Во-во-во-во! Правильно! А там написано так: «Согласиться с мнением диссертационного совета». Но мнений-то два! А потому что в таких случаях проводятся два голосования: одно по кандидатской, а другое по докторской. Сразу, одновременно. С каким мнением соглашаться-то?

— Напортачили, Владимир Андреевич!

— Конечно, я во всем виноват. Конечно. Получив это радостное сообщение, там, в Новосибирске, я начинаю думать, что делать. Но у меня есть план Б для случая совершенно непредвиденных обстоятельств. Вот как раз я это отношу к непредвиденным обстоятельствам, включаю план Б, и план Б состоит в том, что секретарь комиссии ВАКа переделывает уже подписанную (что, вообще говоря, незаконно) — подписанную бумагу. Почему он это переделывает? Ну, там же надо переделать. И он тогда переделывает своей властью эту бумагу.

— А почему секретарь на такое пошел?

— Потому что он включен у меня в план Б. Я уж не буду вам все детали сообщать, но он был включен в план Б.

— То есть стоял под парами?

— Стоял под парами, да. На случай, если происходит неизвестно что. Вот это для меня была очень важная формулировка. «Если произойдет неизвестно что». Потому что предвидеть эту глупость свою я не мог. Значит, он успевает там все это поменять и представить на пленум ВАКа, который 19 июня и принимает соответствующее решение. Причем я должен сказать, что значит — он успевает поменять? Они собирались раз в три месяца или что-нибудь в этом роде. Поэтому если прозеваешь эти сроки, то следующий будет, ну, в лучшем случае в октябре. А к октябрю все может поменяться. Инструкции могут поменяться и вообще хрен знает, что будет. А бумага сама, которую не приняли и которую переделали, она имела вид так называемой восковки. То есть такой бумаги выпуклой, которая путем прикладывания к чему-то дает некоторый тираж. На пленум ВАКа должен пойти тираж — примерно 200 штук. Вот эту восковку, которая где-то у меня даже есть, вот ее всю поменяли, представляете? И все это пошло. Вот это и есть настоящий план Б!