Мария Бородина – Воронье гнездо. Игрушка безумного алхимика (страница 9)
Интересно, сильно ли разъярится Вандергейт, если я слиняю из его покоев?
Эти сутки наградили меня несмываемым позором. Терять нечего.
Глава 7
Сильнее всего пугало не предчувствие встречи с Юдиасом. Не премерзкое головокружение, норовящее свалить с ног. Не тошнота, что сконцентрировалась под ложечкой и грозила покрыть не только позором, но и обкусками бутербродов, в любую секунду. И даже не то, что я осмелилась ослушаться самого грозного менталиста Академии.
Страшнее всего было пробираться по коридорам административной башни!
Прежде, чем покинуть апартаменты Вандергейта, я долго стояла у двери, приникнув ухом к тëплому дереву. Голоса и шаги то и дело возникали в отдалении, пугая и кроша мою уверенность вдребезги. Когда всë затихло, а тишина стала такой густой, что аж зазвенела, я показала нос наружу. Но увы!
Не проползла и двух метров, как столкнулась с женщиной. Еë лицо показалось знакомым, но она точно не преподавала. Вероятно, одна из бесчисленных работниц администрации или канцелярии, что то и дело мельтешат перед адептами с важным видом, а на деле просто бумажки перекладывают.
Несчастная подскочила, выронив кипу документов, окинула меня изумлëнным взглядом и обиженно надула губы.
- Простите, - только и успела пробормотать я. - Сегодня просто не мой день.
Женщина подбоченилась, словно я еë оскорбила. Опустилась на одно колено, волоча подол длинного платья по пыли, и сгребла бумаги ворохом.
- Вас всех не наизвиняешься, - выцедила она.
За что так зло? Я же от всего сердца Чувствовать себя виноватой без вины - особый вид самоистязания. И я владела им сполна.
Прежде, чем совесть стала подсказывать нелепые ответы, а разум - оправдываться, я метнулась к лестнице. Кем бы ни была эта женщина, запомнить моë лицо она не должна. Спасибо, Филлагория, что я налетела на неë так спонтанно: может, и забудет, из чьей двери выходила.
Паутина старых переходов вывела в женскую башню. Лестница, похожая на вьющийся локон, обрывалась в просторном холле у выхода. Снаружи веяло холодом. Самое время пожалеть, что не забежала в комнату за пальто. Хорош выбор: замëрзнуть или погибнуть от кулаков Парфины.
Позднее увядание - слезливая пора. Плачут деревья, скидывая бремя листвы; плачут облака, ватой грудясь над шпилями Академии. Плачут птицы, покидая родные места. Воздух колкий от смëрзшихся слëз. И людские сердца вторят рыданиям: скоро мир укроет снег, хороня осколки надежд и стремлений. Останется ли в новом году место старым мечтам?
Снаружи гулял ветер. Прыгал с дерева на дерево, качая голые ветки и завывая побитой собакой. Едва тронул волосы - захотелось залечь под дерево, прикрыться листвой, как одеялом, и не просыпаться, покуда сезон пробуждения не погладит по плечу На отмостках шептались сухие листья. Пахло прелой травой, поздними цветами и стоялой влажностью.
Здание Академии встало за спиной, как гигантский четырëхголовый монстр с сотней горящих глаз. Оттого его и называли “Вороньим Гнездом”: башни напоминали птиц, высунувшихся из вороха прутьев. Но мне ближе сравнение с монстром. Дверь женской башни с лепниной над входом - в точности прожорливый рот, каменистая тропинка, бегущая в сад - длинный язык. Сожрëт ведь и не подавится!
В иссиня-фиолетовом воздухе мерцали огоньки маглюмов, клубился сладковатый дым и плавали голоса. Две старшекурсницы, скрывшись за каменистым выступом крыльца, смолили самокрутки. Заметив меня, девушки быстро спрятали улики в кулачках.
- Потерялась, что ли, - вскинула голову одна из них. И добавила: снисходительно, с оттяжкой: - Соплячка.
Еë подруга сипло хохотнула, выплюнула дым и закашлялась.
- Нет, - я покачала головой, не думая обижаться. Новичков, что ещё не прошли Эссенсус, часто дразнили старшие, это было чем-то вроде боевого крещения. - Я человека ищу. Никого не видели?
- Мамку, что ли, свою? - фыркнула девица.
- Парня с курса, - я показала тетрадь по науке разума. - Конспекты ему отдать должна.
- Дорогая, - встряла вторая деваха, - думаешь, если бы мы увидели здесь парня, мы бы его не оприходовали вперëд тебя?
Обе заржали, будто у гранна Ламио во время лекции упали штаны.
- Спасибо, - проговорила тихо, чтобы не расслышали.
Шарлотте Энвиллан не впервой разбираться во всëм самой.
Возможно, Юдиас вышел из мужской башни и спустился в сад. Ведь вечер, несмотря на холод, так прекрасен.
Метнулась по тропинке в холодные объятия синих сумерек. Ноги то и дело налетали на камни, сбивая шаг. Вокруг встали, растопырив кривые пальцы ветвей, яблони. Потянулись колючей порослью веленичные кусты. Меж сухих листьев, в сетке тонких шипов, белели последние ягоды.
- Юди - закричала было, но вовремя спохватилась и проглотила горькое окончание. Глупая. Нелепая. Никчëмная.
Ответил только ветер. Подхватил крик, пронëсся над головой, разбередив кроны; бросил к ногам ворох иссохших листьев. Раскачал кусты веленики. Почудилось, что живая изгородь выпускает когтистые лапы, чтобы цапнуть меня за подол, затянуть в шипастое нутро и переварить.
Может, я что-то напутала? Может, неверно поняла? После такой порции морских орехов - немудрено.
Дрожа от холода, я развернула записку. Сумерки тут же сожрали слова и буквы. Сколько ни вглядывалась, перед глазами стояла лишь унылая серость. Так пытаешься разглядеть дно водоëма сквозь мутное течение и пласты тины. Тьфу!
Злясь и чертыхаясь, я скомкала листок и запихала в карман. Вот и пойми теперь, на правильном ли пути.
Я задрала голову в небо, израненное ветками и истерически захохотала. Густую синь пробили первые звëзды. "Он просто разыграл тебя, - шептали они ехидно. - Сидит где-то в засаде и смеëтся. Аэрийцев тут не любят, Лотта. Мама же предупреждала."
Матушка предупреждала. Говорила, что политическая ситуация ничего хорошего не сулит. Заявляла, что Фергазийская Академия - нейтральная территория лишь формально. Умоляла поступать в Аэрийское магическое училище: пусть местные маги и не сделают поток сверхмощным, зато безопасно. Но разве я слушала? Меня тянула неизвестность и дальние дороги. Прельщало желание независимости и всевластия. Меня пьянило желание вырваться из-под контроля... А теперь хоть волком вой.
Он обманул меня.
Юдиас. Меня. Обманул.
Только зачем ему всë это нужно?
Плюнула бы, растëрла и забыла.
Прижимая тетрадь к себе и зябко ëжась, я шагала назад. Туда, где темноту прорывали арки горящих окон. Юдиас не мог зацепить меня за жалкие пять минут. Не мог! Я ведь даже лица его не разглядела
Зато заметила необычайно острый ум. Находчивость. Сообразительность. Пьянящую дерзость и бесстрашие. И что-то ещë. Странное, восхитительное, немного пугающее.
Лишь добравшись до башни, я поняла. Юдиас имел смелость шагать своим путём и не оглядываться на других. Я всегда хотела так же.
***
– А, вот ты где, – окликнули у крыльца, и я сразу узнала голос.
Подняла взгляд и замерла, чувствуя, как в груди распускает лепестки странное тепло. Будто в сезон сна одеялом укутали и к печи прислонили.
Да, это был он: герой моей самой позорной ночи. Не красавец, но отчего-то притягательный. Платиновые кудрявые волосы, вздыбленные надо лбом, выбритый, как у граннов, висок, выкрашенный в алый цвет. Дорогой, но неопрятный замшевый пиджак, застёгнутый не на ту пуговицу. И гипнотический взгляд, бескомпромиссно заявляющий: “Зови меня просто Хозяин”.
– Юдиас?! – Что-то внутри напряжённо дёрнулось: я одновременно хотела и остаться, и убежать. Бывает же так!
– Опаздываешь, Лотта, – тихо и с укором проговорил Юдиас.
– Но я не опоздала вовсе! – не смогла найти слов от возмущения. – Я искала тебя на аллее!
– Я же понятно написал: у входа, – уточнил Юдиас. – Но не бери в голову: я и сам только что спустился.
– И при этом смеешь обвинять меня во всех смертных грехах? – прозвучало это мягко и заискивающе, примерно как “Любимый, купи мне новую сумочку из драконьей кожи”.
О, Филлагория, что творится со мной?! Почему не могу колоритно окрасить свой мышиный писк гневом, чтоб наглеца смело́ к низшим?! Почему не в состоянии отправить его куда подальше: мне ведь претит его тон. Я никогда не терпела неуважения к себе, но отчего-то вросла ногами в крыльцо и слушала этого таракана сквозь розовое марево внутренней теплоты.
– Сказал же: прощаю, – отозвался Юдиас, беззаботно почесав подбородок, и я едва не задохнулась. – На первый раз. Перейдём к делу, Лотта.
– К какому делу?! – как же я ненавидела свой заплетающийся язык!
– К эксперименту, – в глазах Юдиаса мелькнула насмешка. – Не на свидание же я тебя позвал. Я пришёл, чтобы забрать это.
И прежде, чем я успела переварить – да и осознать – пробившееся возмущение, он протянул цепкие ручонки к карману моего платья и выудил смятый листок лавандовой бумаги. Поднёс к лицу. Смакуя, втянул запах и дерзко усмехнулся:
– Отлично. Спасибо, Лотта.
– Объясни, что происходит?! – у меня наконец-то прорезался голос. Теплота внутри таяла, освобождая место праведному возмущению и гневу. Но их всё равно не хватало, чтобы устроить бадабум. Я ничего не понимала, и с каждым словом нового знакомого ситуация становилась всё более нелепой и странной.
– Я же сказал: эксперимент, – самодовольно мурлыкнул Юдиас, приглаживая кудрявый чуб.
– Ты же сам мне подкинул эту записку за каким-то низшим! А теперь забираешь?!