Мария Бородина – Воронье гнездо. Игрушка безумного алхимика (страница 10)
– Умная девочка. Всё совершенно верно. – Юдиас хохотнул, но его глаза оставались высокомерно-спокойными. – Неплохо. Но надо будет поработать над стойкостью.
– Что?! Над чем?! – всплеснула я руками.
– Не для средних умов, – Юдиас смотрел на меня так пристально, что хотелось скормить его дракону. – А, кстати, держи. Это твоя награда.
Он вложил в мои руки большое румяное яблоко с гладкой кожицей. И пока я пыталась переварить произошедшее, развернулся и пошёл ко входу в мужскую башню. Не попрощавшись. Не объяснив.
А я так и осталась стоять с яблоком в руках под потоками холодного ветра, словно окаменев.
Осознание приходило постепенно. В груди, сменяя так и не понятую, необъяснимую теплоту, поднимало голову презрение. Но не к Юдиасу. К самой себе.
Подумать только: он стоял на расстоянии поцелуя и измывался на до мной, жестоко окуная в грязь! Унижал, смеялся надо мной. А я – наследница могущественного рода – даже возразить не смела.
Да кто он такой?!
Глава 8
Возвращалась в комнату раздосадованная и отжатая до капли. Кажется, теперь я знаю, что чувствует человек, которого переезжает конная повозка. И морские орехи тут ни при чëм. Яд эмоций гораздо страшнее. Особенно когда они приходят ниоткуда.
Гнев и отчаяние, бушующие в груди, вытравливали во мне всë живое. Разъедали изнутри, но парадоксальным образом давали силу.
Я кляла себя как могла. Надо ж было так потерять контроль над эмоциями и действиями! Разве я не хозяйка себе?! Юдиас, небось, хохочет надо мной, как умалишëнный. Неужто не хватило позора предыдущей ночи?!
В комнату ввалилась, как разъярëнный медведь. Бросила тетрадь и яблоко на тумбочку. До тëмной поры оставалось ещë полтора часа, и у меня были все шансы схлестнуться с Парфиной в праведной битве за справедливость. Но даже та, заметив мою ярость, лишь открыла клыкастый рот и выронила пинцет для бровей.
- Что вытаращилась? - добавила я жару. - Не ожидала, что вернусь?
- Ожидала, что копыта откинешь, - пробасила Парфина, приглаживая растрëпанные, почти мужицкие брови.
- Здорово в деканате нагрели, да? - оскалилась я, заранее чувствуя себя победительницей. Азарт ярости пьянил и заставлял кровь закипать. - Задница, небось, до сих пор красная?
- Думала, что самая умная? - Парфина выставила жёлтые клыки. - Но просчиталась и не учла, что нас больше. Орк за орка. Тебе просто не жить, девочка!
- Не переживай так, - бросила я. - Красное отлично контрастирует с зелëным.
Бросила я это зря. Ибо Парфина медленно встала, разогнулась, расправила мужицкие плечищи и тараном пошла на меня. Надо признать, уверенности во мне сразу поубавилось. Ярость погасла, оставив голое пепелище неуверенности.
Рыть могилу самой себе - моë любимое занятие. Тут ничего не попишешь.
Парфина подошла вплотную. Почти интимно обхватила мой подбородок: я и пикнуть не сумела. Запахло затаëнной злобой и мерзким тыквенным дезодорантом.
- Красное, - она щëлкнула меня по носу, - с зелëным, - оттянула воротник моего платья, - не очень. Но у меня есть идея. Давай сделаем твой нос синим!
Парфина зажала мою переносицу большим и указательным пальцем, не давая вдохнуть, и принялась крутить кулаком туда-сюда. Дикая боль едва не разорвала меня пополам. Кулаки у орчанок мощные, сильные, страшные Один средний палец толщиной в эльфийский бицепс! Если меня после этой процедуры не причислят к Филлагорийским мученицам, то
Настойчивый стук в дверь стал спасением.
Парфина ловко отпрыгнула и посмотрела на меня исподлобья. "Попробуй мне, вякни хоть что-нибудь", - говорил этот взгляд.
Я утирала слëзы и сопли тыльной стороной ладони, пока Парфина открывала дверь. Нос отзывался болью и саднением. Но это не худшее, что могло случиться: определëнно, не худшее. И морские орехи - не худшее. От розыгрыша Юдиаса было намного тяжелее. Удивительно, но незримые материи болят сильнее физического тела.
- Гранн? - послышался изумлëнный голос Парфины.
А потом в комнату зашëл тот, кого я хотела видеть меньше всего.
***
Правильно говаривала бабуля покойная: если Филлагория посылает испытания, то сразу и сполна. Коли выдержишь - обнимет и пригреет. Сдашься - всё вернётся троекратно.
Он смотрел на меня сверху вниз, пока я пыталась спрятать за ладонью пошедшую носом кровь. Смотрел с укором и долей жалости. Высокий, статный, гордый Любая обрадовалась бы его вечернему визиту в покои, но не я. Слишком уж многое нас связывало с гранном Оливером Вандергейтом.
Например, моя рвота на его брюках.
- Ругать меня пришли за своеволие? - пробормотала я, пытаясь побороть неловкость.
- В своеволии нет ничего плохого, Лотта, - спокойно ответил гранн.
- Тогда что? - проглотила солëную кровь вместе со слюной. - Хотите, чтобы я постирала ваши брюки и почистила ботинки?
- Лотта!
- Я сожалею, что испортила их, но не слишком ли это нахально с вашей стороны?
- Собирай вещи, - проговорил Вандергейт. - И побыстрее.
Кровь промочила ладонь, отпечаталась солью на языке и побежала между пальцами. Дурные мысли стучались в голову, как запоздавшие птицы в окно в разгар снежной бури. С вещами на выход, да так внезапно? С чего бы? Неужто ректор о морских орехах прознал и в мою вину уверовал?! И на отчисление меня, как последнюю прогульщицу?! С хорошими-то отметками?!
Ну, ладно. Есть пара троек по алхимии и зельеварению. И один прогул. Но это ведь не мировой потоп? У Парфины огрех куда больше, а её никто отчислять не собирается.
- У меня есть шанс оправдаться? - промямлила, глотая кровь и остатки рухнувшей надежды.
- Всë решено, - ответил Вандергейт.
- Это же нечестно. Парфину первую должны на отчисление. И подружек еë зеленокожих!
- Ты договоришься, аэрийка, - прогавкала из своего угла Парфина, но как-то вяло. Будто заблудшая шавка, что целую восьмину воды не видела. Удивительные чудеса творит аура куратора, что ни говори!
- Я попросил собрать вещи и пойти со мной, - пояснил Вандергейт. - Не нужно придумывать лишнее. Времени у нас мало, и я советовал бы поторопиться.
Он не давил, но напирал, и так мощно, что становилось не по себе. Возразить не получалось при всëм желании, да и был ли выбор? Слово куратора обжалованию не подлежит. Воля куратора - закон, по крайней мере, в этих стенах.
Дорожная сумка - единственное, что осталось от прежней жизни - торчала языком клапана из-под кровати. Я вытерла кровь и сопли и принялась за сборы. Мои пожитки попрятались по ящикам и тëмным углам и лезли внутрь крайне неохотно. С горестью замечала грязные пятна на подолах платьев и прокарябанные решетом дырки на белье и носках Эх, Парфина! И тут постаралась!
Впрочем, при кураторе она вела себя, как посланница Филлагории. Если, конечно, у Филлагории есть зеленокожие посланницы. Овечка в орочьей шкуре, порази еë понос, перхоть, прыщи и лунные боли!
- Шесть неудов по базовой теории магии, - отчитывал соседку гранн Вандергейт. - Ни на одной отработке тебя не видел. Бери себя в руки, если не хочешь недопуск.
- Гранн, у меня трудности. Матушка больна. Я езжу к ней по выходным, какие отработки?
Я закусила губу. Ага. Врëт как дышит! На её мамаше можно бочки с вином по трактирам развозить. На прошлой восьмине её видела, когда навещать драгоценную дочурку приезжала.
- Отработать можно и после занятий. Например, сегодня. Чем ты занимала этот чудесный вечер, Парфина?
Я срывала платья с вешалок, делая вид, что аккуратно складываю их, а сама слушала вполуха. Изворачивалась Парфина весьма забавно. Как рыбëшка, пойманная в сеть, что ещë видит море вокруг, но уже никогда его не обретëт.
- Я прибиралась, гранн. Эти аэрийки такие замарашки!
- Как интересно. Наверное, поэтому у вас весь подоконник чернилами заляпан, а на полке такой слой пыли?
- Просто не успелось, гранн. Я целый час оттирала за нею душевую кабину и выковыривала из стока еë волосы.
- Ложь, - робко подала я голос, и Вандергейт с Парфиной синхронно подняли сверлящие взгляды.
С двух сторон меня дистанционно разбирали на частицы. Парфина - с ненавистью и яростью, куратор - с показным безразличием. И чем сильнее в меня вперивались иглы чужих взглядов, тем шире я улыбалась. Право, терять нечего. Даже если куратор выдаст мне прощальный пинок и посадит на колесницу до Аэрии, этот вечер я буду помнить вечно.
Потому что справедливость может не только наказывать, но и гладить по голове. Иногда она слаще Аэрийского слоëного пирога из глибби! Слаще похоти, слаще любви. Она способна раскрывать сердца, призывать бабочки в животе. Дарить воодушевление и эйфорию. Расцветать улыбками и сиянием в глазах. И
И, как ни крути, всë это с горечью на губах.
- Что ж, Парфина, - первым не выдержал Вандергейт. Отвëл взор - отвернулась и я, уставившись в тесноту платяного шкафа. Будто на полках лежали ответы. - Когда твой отец приедет навестить тебя, я, пожалуй, поговорю с ним.
Говорят, что глядеть спиной нельзя. Но клянусь, я увидела, как Парфина вздрогнула и сжалась в крепкий комок орочьих мышц.
- Только не отец, гранн, - просипела она, вмиг растеряв прыть и хабальство. - Он и так расстроен из-за матушки. Мало ему проблем? Ещë и я.
Воцарилась тишина: накалëнная, чуть пахнущая шиповником. Я давно сложила свои пожитки, но отчаянно притворялась, будто что-то потеряла в ящике для обуви. Слишком уж интересным казался разговор. Греть уши да, есть за мной такой грешок, если честно. Но я не сплетница, Филлагорией клянусь! Как можно быть сплетницей, если у тебя нет друзей?