Мария Бородина – Воронье гнездо. Игрушка безумного алхимика (страница 8)

- Время поможет, - высказалась я, отворачиваясь. - Скоро Эссенсус. Вылетит Парфина, как миленькая. А я останусь.

Вандергейт поднялся, деловито поправляя воротник. Выглядел он безупречно, будто не на лекции, а на брачный ритуал намылился. Ни одной складочки на удлинëнном пиджаке. Ни одного колтуна в прилизанных волосах. Любая курица-преподша была бы счастлива потанцевать с таким, да ведь не пригласит ни за что!

- Так уверена? - он пожал плечом.

- Родовая магия - это вам не шутки, - серьёзно проговорила я в ответ, стараясь, чтобы голос не дрожал.

- Были случаи, когда безродные, что вообще не соприкасались с магией, показывали на Эссенсусе высший уровень, - возразил Вандергейт. - Бывало и так, что адепты из могущественных династий проваливали испытание. Не имею тебя в виду, ни в коем случае. Просто факт.

- Обычно случается иначе, - заметила я. Но внутри пускали корни сомнения, и от этого становилось душно.

- Обычно не значит всегда, - оборвал Вандергейт, и сомнения укоренились во мне окончательно. - Кстати. Ты оставила в лекционном зале это.

Он сунул руку за пазуху и выудил стандартную тетрадь Фергазийской Лиги в коричневом кожаном переплëте, на деревянных кольцах. От других тетрадей еë отличала, разве что, моя фамилия на титульнике.

Вандергейт бережно положил находку рядом со мной и прошептал:

- Ламио попросит предоставить все лекции в конце семестра под роспись. Это секретная информация.

Забыв о головной боли, я едва не подпрыгнула до самого потолка. Возмущение угольками тлело в груди. Он уже просëк, что я не записала аж целую лекцию восьмину назад?! На то имелась уважительная причина: Парфина спëрла все перья. Я так и не нашла их! Наверное, пыталась соорудить павлиний хвост, чтобы прятать под ним позорное орочье седалище.

Ну, ладно: не совсем одну. Ещё сегодня. И одну в самом начале семестра. Иногда я не пишу лекции. Как и все. Что такого?

- Не разрешала шарить по моим записям! - почти прошипела. - Хоть Вы куратор, хоть ректор, хоть мой папенька, хоть посланник Филлагории!

- Я и не шарил, - Вандергейт приподнял бровь и снисходительно добавил: - Ты сама себя выдала. Только что.

Прежде, чем я сумела сообразить, как цапнуть нахала за живое, он пересëк комнату и направился к выходу. Статный, гордый, непоколебимый.

Непробиваемый.

- Подожди меня, - бросил напоследок: то ли предостерегая, то ли угрожая.

И вышел в коридорный полумрак, оставив в память о себе лëгкий запах шиповника.

Замок натужно щëлкнул, но легче не стало. Тоска пошла горлом, выступила слезами. Теперь, когда Вандергейт скрылся, я могла позволить себе скорчить жалобную моську и всплакнуть. Вот же, в каком дурацком положении очутилась - даже Парфине и еë подружкам не пожелаешь! В апартаментах куратора. На лежаке куратора. Под пледом куратора. Растрëпанная, как метла; выжатая, как долька глибби и помятая, как подштанники Парфины. Зайдëт кто - не поверит, что всë из-за морских орехов! Ни за что не поверит!

Будто в центре враждебного Виннифорта оказалась в разгар боëв. И не сбежишь ведь. Нет-нет: нравоучения Вандергейта тут ни при чëм. Ну, выговорит; ну, отчитает; ну, десертов лишит - эка невидаль! Орочья свора, что поджидает с яростным желанием отмщения, гораздо страшнее морального кодекса.

Довольно! Я вытерла слëзы. Если не получается выйти из неловкого положения, нужно сделать его не таким неловким.

Поднялась, опершись на журнальный столик, и едва не зацепила локтем стеклянный кувшин с морсом. Ух, а куратор-то заботливый оказался: и печеньки принёс, и бутербродов настрогал. Жаль, что одинок: повезло бы кому-то Лучше уж денно и нощно слушать нравоучения, чем готовить.

Пол показался мягким, как вата, и текучим, как река в разгар разлива. Голова пошла кругом. Сознательная часть меня на миг отъехала, и я почувствовала, что вот-вот рухну. Меня занесло вперëд, кинуло ниц, закружило в объятиях чужих стен. Полëт прервался вспышкой боли: я не заметила, как налетела на книжный шкаф.

Живот засаднило от удара. Книги в стопках сердито подпрыгнули и едва не рухнули на мою бренную голову. А прозрачная графосфера, что гордо выступала впереди книжных рядов и тетрадных скоплений, активировалась и выплюнула калейдоскоп объëмных образов.

Боль забылась сразу. Паршивое чувство опасности - тоже. Раскрыв рот, я наблюдала, как объëмные магографии сменяют друг друга.

Вот Вандергейт совсем молодой, на берегу Крушинбэйского залива. В Крушинбэе песок багряно-фиолетовый из-за особой разновидности планктона. И даже в пустыне, где не сыщешь ни воды, ни планктона, он отливает розовым. У нас, в Аэрии, песок серовато-жëлтый, скучный.

Вот он у стен родной Академии, с гордым взглядом и дипломом в руках. А диплом-то особого образца, с золотистой корочкой. Кто бы, впрочем, сомневался.

А здесь Вандергейт не один. На смотровой площадке Академии рядом с ним две клуши из деканата! Женщины гордо оглядывают окрестности, а куратор, пристроившись между ними, смеëтся во все тридцать два!

- Он, оказывается, умеет улыбаться, - проговорила я вслух. Откровение раскаталось на языке крупицей соли. Постыдное чувство, что я узнаю́ о человеке больше, чем он позволяет, без его разрешения, засвербило под ложечкой. Но любопытство всегда сильнее здравого смысла. По крайней мере, в голове Шарлотты Энвиллан.

Вандергейт в своëм кабинете. Вандергейт с энциклопедией ментальных искусств. Вандергейт с песочными часами. Вандергейт с арбалетом. Вандергейт перед полной аудиторией адептов в канун Эссенсуса. Вандер

Девочка?

Я едва не поперхнулась воздухом.

С магографии смотрел ребëнок. Малышка лет четырëх с мягкими и крупными, как у коренной аэрийки, чертами лица. Лишь две маленькие детали не давали усомниться в еë родстве с Вандергейтом. Редкий, чисто-пепельный цвет волос. Непроглядно-чëрные глаза.

У Вандергейта есть дочь?! Вот это новости!

Я вглядывалась в лицо девочки, ища сходство. И находила. Что-то строгое в выражении лица. Взгляд. Изгиб бровей. И

Магография растаяла. Графосфера погасла. Лишь ворох серебристых искр игриво взметнулся перед моим носом.

А внутри взметнулся стыд.

Я узнала то, что не было позволено.

***

Время тянулось медленно.

Часы в апартаментах гранна Вандергейта нашлись только песочные. Пришлось вынужденно наблюдать, как плывëт к горизонту солнечный шар, и угадывать по его положению время. Суток.

Сначала небо в рамке окна налилось багрянцем и стало походить на песок крушинбэйских пляжей. Потом бордо вытеснила синь, а у горизонта вздулся, накаляясь с каждой секундой, оранжевый рубец. Глаз солнца едко сощурился и упал за деревья, поджигая голые кроны рыжим пламенем.

Едва вечер выкрал свет из комнаты, под потолком вспыхнули, суетясь, маглюмы, и пространство заиграло новыми красками: зловещими и неуютными. Снаружи поднялся ветер: взвыл, разбушевался, загудел в щелях. Ветки старого клëна принялись отбивать ритм по стеклу. Бомм-бомм! Страх, да и только

Рыжая каëмка вокруг крон превратилась в тонкую алую полоску, но хитромудрый всея Академии так и не явился. Забыл, наверное.

Каждый раз, когда в коридоре слышались шаги, я плотнее сжималась в комок. Вдруг постучат? А если зайти удумают? У меня ж ни отвара, ни сладкого пирога: подчивать нечем, бутерброды одни.

Бутерброды, кстати, оказались невкусными: с виннифортской абжигой и ломтями овощей. Ах, как же я забыла: куратор же наш - коренной крушинбэец в мохнатом поколении. Такие скорее себе шею свернут, нежели вкусят мясо или рыбу. Даже в столовой Академии у крушинбэйцев отдельные посадочные места... Любопытный народец: в Филлагорию не верят, но всë живое почитают и обожествляют.

Интересно, что Вандергейт будет делать, если в его апартаментах заведутся тараканы? Или крысы? Мерзкие грызуны с блестящими бусинками глаз и голыми хвостами - такими гадкими, что коли в темноте наступишь, штаны обмочишь? Выгонит внушением и нотациями? Или приручит?

Я откинулась на лежак, и кольца лекционной тетради больно впились промеж рëбер. Вот же, даже тут базовая теория магии мне мешает Корëжась от слабости, с горем пополам, я выудила помятую тетрадь из-под себя. Кожаная обложка хлопнула, расправляясь, и на плед вывалился листочек бумаги, сложенный вдвое.

Бумага была чужой.

И не Парфининой.

Я никогда не покупаю тетради из лавандовых лепестков пафоса ради: слишком дорого и непрактично. А у Парфины денег на такую не хватит. У неë самые простые тетради: со страницами из высушенной тыквенной кожуры. Где Парфина – там тыква, где тыква – там Парфина.

Хмыкнув, развернула листок. Легкий запах сухих цветов защекотал нос. По серо-фиолетовой глади бежали аккуратные буквы, старательно выведенные пером:

"После наступления темноты у входа в женскую башню. Ю."

Руки внезапно задрожали, как в лихорадке. Голову словно сплющили между чугунными крышками от кастрюль. В виски, вместе с постыдными воспоминаниями, ударила горячая кровь. Мне не нужно было объяснять, кто такой Ю. Объявился-таки, ещë и встречи захотел. Ничего, что хочу забыть его ещë сильнее, чем гранна Вандергейта?!

Или не хочу?..

О, Филлагория-матушка! За что наказываешь? Почто смерти моей хочешь? Ведь не пойти не смогу: спас он меня. Сам рисковал, но спас!

Понять бы ещё, что я чувствую сейчас и отчего меня так тянет с ним увидеться.