Мария Бордюк – Пока горит древний огонь (страница 31)
После репетиции Мира вышла в сад.
Там, среди белых статуй и подстриженных кустов, траур ощущался почти физически. Садовники снимали увядшие розы, а вместо них ставили новые свечи в стеклянных фонарях — в память о принцессе. Мира остановилась у фонтана и некоторое время смотрела, как вода тонкой серебряной нитью падает в чашу.
К ней подошла Анна.
Королева не сказала ничего сразу. Просто встала рядом и посмотрела на статую богини весны, чье лицо давно потемнело от времени.
— Ты сегодня держалась хорошо, — наконец произнесла она.
Мира тихо усмехнулась, но в этой усмешке не было радости.
— Я не уверена, что это хорошо.
Анна повернулась к ней.
— Почему?
— Потому что мне все время кажется, что если я остановлюсь хотя бы на секунду, то заплачу.
Это признание прозвучало неожиданно честно.
Анна долго смотрела на дочь, а потом лишь слегка коснулась ее плеча.
— Тогда не останавливайся, пока не будешь готова.
Мира опустила взгляд.
На другом конце дворца, далеко от сада и от зеркальных залов, Сэмил уже был на тренировочном дворе.
Там царил привычный хаос: звон оружия, крики новобранцев, грубые приказы, тяжелое дыхание людей, которые слишком быстро поняли, что военная служба не похожа на красивые легенды.
Он двигался среди них, как тень. Быстро. Точно. Без лишних слов.
— Ноги шире!
— Щит не поднимай так высоко!
— Если ждешь удара — ты уже опоздал!
Его голос резал воздух, как сталь.
И все же он видел все.
Слишком многое.
Одного новобранца, который начал дрожать после первого удара. Другого, который пытался сдержать слезы от боли. И Катрин — девушку с чужим именем и слишком знакомыми глазами, которая стояла в стороне от остальных и упорно пыталась не отставать.
Она была среди них уже не как гостья.
Но еще и не как своя.
Сэмил заметил, как она стиснула зубы, когда подняла меч после очередного падения. Заметил, как упрямо не просила пощады. И как, даже получив удар, снова вставала.
В его взгляде на миг мелькнуло что-то почти одобрительное.
Почти.
Но он тут же погасил это выражение и бросил ей очередной холодный приказ.
Дворец жил дальше.
Король принимал донесения.
Королева выслушивала наставников.
Мира репетировала улыбки и поклоны.
Сирон проверял списки, письма и чужие слова на ложь.
А где-то среди каменных стен, далеко от главных залов, Катрин терпела боль от новых тренировок, училась держать меч и не выдавать себя даже тогда, когда сердце сжималось от каждого знакомого звука.
К вечеру королевская семья снова собралась за общим столом.
На этот раз ужин был почти молчаливым.
Элион разрезал мясо, но почти не ел. Анна едва притронулась к вину. Мира пару раз заговорила о придворных делах, потом замолчала. В доме, где раньше слышались шутки и споры, теперь оставались только короткие фразы и паузы.
И все же именно в этой тишине каждый из них по-своему продолжал жить.
Во дворце снова звучала музыка.
Снова открывались бальные залы.
Снова придворные улыбались друг другу так вежливо, будто за этими улыбками не скрывались яд и страх.
Но смерть принцессы Марии все еще жила в каждом коридоре.
Особенно в королевской семье.
Король Элион стал еще тише.
Теперь он проводил большую часть дней в Зале Совета — огромной круглой комнате с картами королевств, серебряными часами и длинным столом из темного дерева. С утра до ночи туда стекались советники, генералы, послы и шпионы.
Потому что мир вокруг Кристалльграда начинал трещать.
Перемирие с Джаретией держалось слишком хрупко.
На севере участились нападения на торговые караваны.
На востоке пропали два разведывательных отряда.
А южные королевства внезапно начали стягивать войска ближе к границам.
Каждый день приносил новые слухи.
— Король Джаретии собирает флот…
— В Веридане сменился наследник…
— Империя Астерион предлагает союз, но требует слишком многого…
— Кто-то продает сведения о драконах…
Сирон работал почти без сна.
Иногда слуги видели свет в его кабинете даже под утро. Главный советник Кристалльграда просматривал письма, допрашивал гонцов, проверял печати и подписи, словно пытался удержать страну от падения одной лишь силой воли.
И все чаще его взгляд становился тяжелым.
Особенно когда разговор заходил о Марии.
Потому что Сирон не перестал сомневаться.
Что-то в той ночи казалось ему неправильным.
Слишком чистым.
Слишком удобным.