Мария Бордюк – Пока горит древний огонь (страница 30)
«Мне жаль»?
Этого было недостаточно.
Она вспоминала последний вечер.
Как поправила складку на платье Марии.
Как сказала ей не опаздывать на бал.
Это были последние слова, которые она произнесла дочери.
Не «береги себя».
Не «я люблю тебя».
Ничего.
Анна медленно закрыла глаза.
И вдруг услышала за окном знакомый драконий рык.
Вулкар.
Она подняла взгляд.
Огромный дракон кружил над тренировочным двором.
А внизу снова мелькнула фигура Катрин.
Вулкар приземлился рядом с новобранцами.
И почему-то подошел именно к ней.
Анна нахмурилась.
Странно.
Очень странно.
А Катрин в этот момент едва стояла на ногах.
Сэмил снова гонял новобранцев без жалости.
Деревянные мечи сталкивались с глухим треском.
Пыль поднималась над двором.
Кто-то ругался.
Кто-то падал.
— Быстрее! — резко приказал Сэмил.
Катрин тяжело дышала.
Руки дрожали от усталости.
Но она снова подняла меч.
Потому что теперь это была ее жизнь.
Не балы.
Не дворцовые интриги.
А боль в мышцах.
Сбитые ладони.
Сирон стоял у карты восточных границ, изучая сводки с холодным вниманием. На нем, как всегда, не было ни единой лишней складки. Ни одного лишнего движения. Только сухая, точная собранность человека, который привык замечать все раньше других.
— Утром пришли новости с южного тракта, — сказал он, даже не поднимая головы. — Караван с зерном задержан из-за размытых дорог. Доставку перенесли на три дня.
— Пусть займутся резервами, — ответил Элион. Голос прозвучал ровно, но слишком низко. — Сейчас нам не нужны перебои.
Анна едва заметно кивнула.
С минуту никто не говорил о Марии. Как будто все трое молча договорились: не трогать имя дочери до тех пор, пока не станет совсем невыносимо.
Но тишина все равно напоминала о ней.
Слишком сильно.
Мира появилась чуть позже.
Она вошла в зал без обычной легкости, но все же с той безупречной осанкой, которую ей с детства внушали как неотъемлемую часть королевской дочери. На ней было траурное платье цвета темного жемчуга, и в этом наряде она казалась старше своих лет. Менее капризной. Почти взрослой.
Почти.
— Отец, — тихо сказала она, склоняя голову.
Элион посмотрел на нее и на секунду снова увидел две дочери сразу: ту, что осталась, и ту, которой больше не было.
— Садись, — произнес он.
Мира послушно заняла свое место у стола. Ее пальцы чуть дрогнули, когда она коснулась края бумаги. Она не любила такие собрания. Ей всегда больше нравились залы, взгляды, музыка, движение, когда можно было быть центром внимания и не думать о том, что скрывается за стенами дворца. Но сейчас даже она выглядела напряженной.
— Сегодня репетиция у придворных дам состоится без изменений, — сказала Анна, просматривая список дел. — И прием для послов из северных владений тоже нельзя переносить.
Мира подняла глаза.
— Нужно ли мне присутствовать на приеме?
— Да, — ответила Анна. — Ты наследница. Двор должен видеть, что королевская семья не сломлена.
Последние слова прозвучали слишком отточенно, почти жестко. Мира кивнула, но на миг опустила взгляд. Пожалуй, только Элион заметил, как у нее напряглись плечи.
Она тоже скучала по Марии.
По-своему.
По-своему болезненно.
И это было хуже любых открытых слез.
После совета Мира отправилась в бальный зал на утреннюю репетицию. Слуги уже раздвинули зеркальные панели, музыканты настраивали инструменты, а одна из наставниц терпеливо ждала у стены, прижимая к груди ноты.
Придворные дамы шептались, наблюдая, как Мира занимает свое место в центре зала. Она двигалась безукоризненно. Легко. Изящно. Как и полагалось той, кто с детства была обучена быть лицом королевства.
Но сегодня даже музыка звучала иначе.
Слишком пусто.
Слишком холодно.
Когда-то рядом с ней могла стоять Мария — неуверенная, тихая, словно чужая среди золотых зеркал, и все равно чем-то цепляющая взгляд. Мира не любила об этом думать. Не умела. Но иногда, в особенно тихие моменты, ей вспоминались вещи, которые она предпочитала не произносить вслух: как Мария в детстве пыталась не плакать при людях; как упорно терпела; как всегда старалась не мешать.
И от этого становилось не по себе.