Мария Бейсуг – Карнавал порока (страница 6)

Дверь под натиском моего тела уже почти открылась, когда его уверенный и спокойный голос вдруг произнес:

– Я знаю, с кем ты связался.

Его слова буквально разрезали этот кабинет напополам.

Тяжело сглатывая, я медленно повернулся к нему всем корпусом, стараясь не выдать своим лицом никакого напряжения. Воздух вдруг уплотнился, стал проникать в легкие с трудом и болью.

Он блефовал? Не хотел заканчивать разговор так просто, без полученных ответов и какой-либо информации? Но у меня не было гарантии, что сейчас его телефон не на прослушивании, что в кабинете не поставлены жучки и что сейчас, стоит выйти за порог, меня не ткнут лицом в пол и увезут под вой сирены.

Клэрис уже могли сообщить, она могла ждать за дверью или у выхода с клиники.

Я был в полной заднице. Впрочем, ничего нового.

– И, если я не пойму причин, я не смогу стоять в стороне, – внезапно продолжил Доктор Лонгман. – Мне придется либо сдать тебя полиции, либо изолировать от общества. Конечно, если ты мне сейчас сам не расскажешь, в чем дело. Потому что историю я услышал только с одной стороны.

Он говорил с кем-то из них. Внезапное осознание чуть не выбило землю у меня под ногами. Казалось, что все тени в углах вдруг стали живым воплощением самых страшных кошмаров, подбираясь ближе и ближе к венам на шее, намереваясь лишить всей крови.

– Медицинская этика для вас шутка? – ни один мускул на моем лице не выдавал того, что я готов был просто унестись и спрятаться где-то среди стен незнакомых городов, лишь бы никогда не возвращаться. Потеряться, как старые фотокарточки, которые остаются в старой квартире от переезда, пропасть бесследно, как те самые дети Соддер, и начать все сначала, словно ничего этого и не было.

Словно не я практически одним днем потерял жизнь, которая у меня была.

– Не пытайся меня подлавливать, – он был совершенно невозмутим, и меня это раздражало. – Я узнал об этом не на сеансе, а другими методами, а значит – я простой свидетель, а не твой лечащий врач. Кстати, бывший лечащий врач. Ты ведь был досрочно снят с лечения, к тому же, как ты уже и выразился – дело закрыли.

Складывая руки на груди, я невольно усмехнулся.

– А вы знаете, что свидетелей убирают первыми?

– Можешь приступать, – он продолжал также совершенно невозмутимо смотреть на меня, уже явно готовый к любой реакции. – У вас ведь так принято?

Руки обессиленно повисли вдоль тела. Я не дышал. Пытался найти сотни решений, как лучше солгать ему в очередной раз, но все эти попытки были настолько же нелепы, как и ситуация, в которой я сейчас находился.

Здесь, в этом кабинете, он мне не поверит.

Вопросов было слишком много, но, задавая их, я мог лишь больше себя потопить.

Времени не было, а решение требовалось немедленно.

И, в конце концов, у него было два года моего отсутствия, за которые он мог успеть найти абсолютно все, что угодно. С кем именно он говорил, какую информацию успел нарыть и сколько ему теперь известно?

Я находился в очень плачевном положении. И, видимо, зря не согласился сотрудничать с самого начала.

– Мне теперь необходимо рассказать вам все, как есть, и у нас будет бартер? – что-то похожее на надежду нотками отдавалось в голосе. – Или уже все готово для того, чтобы упечь меня за решетку? Вы же понимаете, что, если вы промолчите, можете себя считать моим сообщником.

– А мне есть, что терять? – невозмутимо спросил он, движением головы указывая на кресло перед ним и совершенно игнорируя первую часть моего высказывания.

Сглатывая слюну, которая стала кислой от подступающей желчи, я медленно опустился в кресло. Доктор Лонгман мотнул головой в ожидании.

И мне пришлось рассказать.

От начала до конца.

Мои слова лились сквозь время, под звук наручных часов Доктора Лонгмана и завывания прохладного августовского ветра, тонули и прятались среди кип бумаг, и каждая фраза казалась мне летальной. Ужасное чувство диссонанса, ошибки или спасения добавляло головной боли.

Я запутался. Не знал, правильно ли поступаю. Но те крупицы какого-то остаточного доверия к человеку, что вытаскивал меня из костлявых лап смерти так часто, делали свое дело, удерживая меня на месте и заставляя продолжать после каждой затянувшейся паузы.

Мне хотелось повернуть время вспять, уничтожить последние два года своей жизни, словно их никогда и не существовало: уговорить родителей уехать как можно дальше, скрыться от людей, их лиц и внимательных глаз.

Исчезнуть.

Раствориться.

Сейчас я мечтал закрыть глаза и проснуться в далеком детстве от очередного кошмарного сна, прибежать в комнату родителей и попросить дать мне ночник, чтобы уснуть в неверном свете небольшой лампы. Чтобы мама, по своему обыкновению, с особой нежностью и заботой вновь объяснила мне, что никаких монстров под кроватью не существует, и никто на всем этом свете не заберет меня. Чтобы папа устало, но с неистовой добротой в глазах включил мне этот самый ночник и сел на край кровати, говоря, что посидит рядом до тех пор, пока я не усну.

Но сейчас я жил в одном из своих кошмаров.

И знал, что уже никогда не проснусь.

– Все было бы куда проще, если бы ты просто пришел ко мне тогда, – ответил Доктор Лонгман после паузы длиною почти в четверть часа. Его голос казался чем-то новым после долгого монолога.

– Это провокация? – челюсти сжались до боли. Всем своим телом я готовился к самому худшему исходу событий.

– Это искренность, – сразу поправил он. – И я бы не стал никуда тебя сдавать как минимум в дань уважения твоему отцу.

Мой взгляд зацепился за фото в раме. Я предпочитал игнорировать эту часть стены все то время, что здесь нахожусь. С черно-белого снимка на меня смотрели глаза родного человека, чье тело разлагается под землей.

– А вы так хорошо знали моего отца? – усмехнулся я, сильно сомневаясь в этом.

– Достаточно, чтобы скорбеть об утрате и прощать все выходки его сына, – ответил он, проследив за моим взглядом.

На какое-то время между нами вновь повисла гнетущая тишина, разрываемая лишь тиканьем часов и моим учащенным дыханием. Руки снова затряслись, и я отвел взгляд от фотографии на стене.

– Дориан, прошу, успокойся, – Доктор Лонгман заметил дрожь в моих конечностях. – Они не знают, кем я тебе прихожусь. Они даже не знают, что мы как-то связаны, тебе не о чем переживать. Я сейчас говорил с тобой не как твой врач, сейчас я выслушал тебя исключительно как твой друг.

Это было словно спусковым крючком. Он даже не понимает, о чем говорит! Зная эту информацию, Доктор Лонгман не только меня подставляет, он себя самого ставит под удар, даже не подозревая о том, насколько часто ситуация берет совершенно иной оборот.

– И психотерапевт, и свидетель, и друг: сколько качеств в одном человеке. Я не вожу дружбу с мозгоправами, – я с вызовом придвинулся ближе, упираясь торчащими ребрами в край стола. – И не надо мне говорить таких громких заявлений: не потяните.

Тогда он даже не догадывался, что все мои слова, сказанные с таким чувством безнаказанности, – полная лажа.

Я поднялся с кресла и зашагал прочь, распахивая двери и уносясь вниз по лестнице. Словно бежал от всего, что произошло в этом кабинете. От слов, оставленных в его стенах, от боли в грудной клетке и от взгляда отца с черно-белой фотокарточки.

***

Дома пахло хвоей и какими-то благовониями. И не то, что пахло, а несло на весь лестничный проем. Я почувствовал запах еще до того, как вошел в квартиру.

До меня быстро дошло, что сосед зажигает и жжет их пачками, чтобы маскировать запах сырости, сигарет и пота.

Скинув плащ в коридоре в общую кучу вещей, я пошел прямиком на кухню, чтобы заварить кофе и привести себя в чувство. В больнице отказались давать кофеин из-за операции на сердце.

Кухня, точно так же, как и наша комната, была просто скопищем всякого хлама. Еще с первого дня, как я сюда переехал, мы в один голос отвечали, что обязательно как-нибудь все разберем, но ничего не изменилось.

До появления племянницы Доктора Риз неделю назад мы жили на доставках и лапше быстрого приготовления, поэтому все залежи картонных коробок из-под пиццы и пустых упаковок вока так и копились грудами по всей кухне. Пустые банки из-под энергетических напитков нельзя было обнаружить только в ванной, и то, я не сомневаюсь, они скоро и там окажутся.

Мой сосед, представившийся, как Энди Миллер – пытался держать хоть какой-то порядок только на половине своей комнаты, но, откровенно говоря, получалось у него очень плохо.

Подняв какие-то старые книги, усыпанные обертками от конфет, я сел на свое кресло, укутавшись в клетчатый плед, насквозь пропахший табаком.

– Привет, – зазвучал английский с акцентом, сосед показался из дверного проема нашей комнаты. – Выглядишь неважно.

Я не нуждался в его комментарии.

– Тебя три дня не было, все нормально? – он говорил безэмоционально, чеканил слова, как монеты на станке. И лицо у него было непроницаемым.

Его высокая фигура тенью легла надо мной. Виски выбриты, черный ирокез небрежным хвостом перевязан на затылке, правая рука с пленкой, под которой кровоточила свежая татуировка. Желто-багровый синяк расплывался у правого глаза и уходил к скуле. Его внешность обычно вязалась с хулиганами или детьми улиц, но я жил со студентом медицинского, который все свое свободное время тратил если не на учебники по гистологии, то на гитару. Типичный представить обманчивой внешности.