Мария Бейсуг – Карнавал порока (страница 2)

Но мне довелось лицезреть его в деле.

Поэтому моя голова невольно вжималась в плечи каждый раз, когда он начинал говорить своим низким басовитым голосом, смотря с таким неистовым презрением исподлобья, что кровь начинала стыть в жилах.

Я сжал челюсти до боли в височной области. И пускай мое лицо выражало полное безразличие, они, как цепные собаки, всегда чувствовали мой страх.

Морлей, разумеется, тоже был здесь. Вальяжно развалившись в кресле, он держал подбородок на ладонях, сложенных замком, следя за мной, как хищник за загнанной жертвой. Впрочем, чего таить: так оно и было.

Морлею нравилось амплуа типичного Босса криминальной группировки: густые брови над темно-зелеными глазами, тяжелый квадратный подбородок с редкой щетиной, неизменная сигара в крупных пальцах, увенчанных золотыми перстнями. Черные волосы с редкой сединой, зачесанные назад, извечная, практически презрительная усмешка: все в его виде говорило о властолюбии, злонамеренности и высокомерии.

От него буквально исходил сияж смерти.

– Неужели, – тонкие губы растянулись в усмешке.

Я скинул сумку, обнажая её содержимое. Несколько пачек, перетянутых денежной лентой, и пакетиков с белым содержимым выпали на грязный пол.

– Может, если бы мне поменьше мешали, дело бы шло быстрее? Гонять меня по всему Лондону до самого Эшера… Неужели у наследников криминального авторитета совсем нет иных забот? Советую проверить красную машину, мне кажется, я немного повредил колеса.

Пускай считают, что, избавляясь от преследований, устроенных потехи ради, я терял драгоценное время.

Киан повернулся в мою сторону, отодвигая сосуд с алкоголем и прожигая взглядом. Его лицо исказила ярость, и он с вызовом подался вперед.

Морлей с непониманием качнул головой в сторону сыновей.

– Какая прелесть, – я развел руками, всем корпусом поворачиваясь к ним. – Какая инициативность. Действовать без одобрения главы, просто трагедия!

– Закрой свой рот, чертов кретин! – Киан резко подскочил с места, но лишь один взгляд отца сразу же усадил его обратно.

Я усмехнулся. Правда, когда Морлей перевел свой холодный взор на меня, стало не до смеха.

Положение Киана может быть высоким сколько угодно, но авторитарность Морлея непоколебима, поэтому любую вседозволенность он пресекал на корню. Даже если она исходила от собственных детей. И я был уверен, что после сегодняшней встречи этих двоих ждет очень серьезный разговор. Морлей всегда говорил, что его семья представляет собой бизнес, справедливость, традиционные ценности и, в конце концов, честь.

Но не нужно быть гением, чтобы понимать, что даже такой как он слишком часто занимается самообманом, следуя за мнимыми идеалами, которые не имеют под собой никакого обоснования. В его случае цель средств не оправдывала. А жестокость лишний раз доказывала, что вся его деятельность имела под собой лишь одну выгоду: неконтролируемую власть.

Преступные группировки в Лондоне были лишь смертельным вирусом старых улиц и ничего общего с мрачной романтикой черно-белых фильмов не имели.

– Ставь сюда то, с чем пришел, и начнем проверку, – Морлей жестом указал на сумку у меня под ногами. – Доверия к тебе нет, сам прекрасно знаешь, почему.

– Я может и не самый законопослушный гражданин, но я не убийца, – в очередной раз сказал я и кинул сумку ему на стол.

– Мы слышим эту сказку уже третий год, Дориан, завязывай, – Морлей со скучающим видом поднял одну стопку купюр на уровень глаз.

Мои кулаки невольно сжались. Эта тема поднимается каждый раз, стоит мне показаться в поле зрения главы. Настоящим убийцей человек становится, когда отнимает жизнь не в превышении самообороны или из соображений собственной защиты, а из низменного желания. Возвышая свою жизнь над жизнью жертвы, хладнокровно убивая другого: и здесь не стоит вопрос, была ли та самая жертва столь греховна, подобно Иуде, или олицетворяла собой саму Лючию.

Это культ безнаказанного убийства. Это победа смерти.

Временами мне начинало казаться, что обвинение меня в гибели этой мелкой сошки было лишь предлогом держать под прицелом и лишний раз иметь при себе дополнительную мишень, которая так часто рисковала стать решетом. Он держал на коротком поводке, не давая ни на день забыть о том, что у меня нет доказательств своей невиновности.

Все, что у меня было – уверенность, в том, что я этого не делал. И, если для меня это была истина, то они прекрасно знали, что я не уйду от расплаты.

Мне бы не поверили. Ни власти, ни криминальная группировка.

Это было так иронично: две стороны одной медали. И ни одна из них не захотела бы добиваться истинного правосудия, найти настоящего преступника и покарать его.

Я скорее убью себя, чем заставлю кого-то испытать ту же боль из-за моих обагренных рук.

– Ну, плесните ему хоть что-нибудь, а то, как не родные, – Морей со стуком придвинул граненый стакан.

Нейт с неохотой поднялся, протянул мне бутылку и вернулся к брату, усаживаясь справа от него. Я налил себе виски до самых краев и обернулся в сторону двоих парней, которые молча наблюдали за действиями своего отца.

Одним движением я откинул подол плаща и вытащил пистолет из кобуры, кидая его на журнальный стол. Своего рода акт моей свободы.

Краем глаза я заметил полутень от усмешки Нейта. Он закатил глаза и вальяжно откинулся на спинку кресла, но промолчал. Эти двое сверлили меня взглядом все время, что Морлей лично пересчитывал купюры.

Я же сел напротив Райана, который за весь вечер не проявил ни малейшего интереса к моей персоне. Словно судьба человека каждый день решается.

Время сыпучим песком и могильной пылью протекало сквозь пальцы. Голова начинала кружиться из-за выпитого алкоголя и выкуренных сигар, в висках неприятно стучало. Наконец, последняя пачка была учтена, и Морлей обвел всех присутствующих многозначительным взглядом.

– Все сошлось? – мое терпение трескалось, осколками античных вазонов падая на пол с кровавыми разводами.

– Не хватает полторы тысячи, – безучастно ответил он, с какой-то брезгливостью отодвинув сумку.

– Для тебя это буквально пенсы, ты от них не обеднеешь, – ни одна война не выигрывается путем обороны, но иных исходов у меня просто не было. – Я не стану больше на тебя работать.

– Вон, – Киан кивнул на мою руку с печаткой. – Кольцо свое в ломбард сдай и гуляй на все четыре стороны. Как раз пару пенсов вернешь.

Я сжал челюсть. Откровенно говоря, мне хотелось буквально вырвать его длинный язык, чтобы больше никогда не слышать этого насмешливого голоса. Кем бы ты был, Киан, если бы не твой папочка? Правильно, забитым изгоем класса, над которым смеялись бы из-за торчащих ушей или неровного носа. А сейчас сидишь здесь, передо мной, словно имеешь власть над всем Лондоном, и насмехаешься, как будто я вообще не человек.

– Чтобы перестать на меня работать, – голос Морлея эхом отбивался от стен. – Необходимо выплатить все свои долги. А сколько ты задолжал нашему парню, что трудился на благо организации так же, как и ты? Целую жизнь.

Собрав всю свою волю в кулак, я промолчал. Стало до презрительности мерзко от бессилия перед этими чудовищами.

И, честно говоря, эта манящая свобода находилась от меня все так же далеко. Я может и был ненормальным, но точно не наивным: они всегда найдут, под каким предлогом вернуть в строй и заставить участвовать в очередном грязном деле. Нейт толкнул глок в мою сторону. Оружие прокатилось по дорогой столешнице, остановившись около руки. Острое желание поднять его и пустить пулю в лоб (непонятно – Морлею, Киану или самому себе?) скрипело где-то у солнечного сплетения. Но умирать на этом полу, как и некто за пару часов до меня, не особо хотелось. Потому что последний свой день я все-таки представлял немного иначе и точно не от их рук.

– Дориан! – Морлей окликнул у самого выхода. Затылком я почувствовал холод. – Скоро тебе поручат Оксфорд.

– А что с предыдущим? – спросил я, оборачиваясь.

Морлей многозначительно кивнул на пол, заставляя все мои внутренности сжаться.

***

– Сколько дадите за него?

– Две тысячи, – оценщик придирчиво рассматривал перстень. – Не больше.

Я нервно засмеялся. Единственная вещь, что я берег столько лет, стоила меньше, чем квитанция на горячую воду за месяц.

Стало совсем паршиво. И пускай этой суммы хватало с лихвой, чтобы кинуть её на стол Морлея и умчаться в закат, мерзко от этого мне будет наверняка до конца всей жизни.

– Хорошо, – сквозь зубы процедил я, не сводя глаз с одной из последних вещей, что мне осталось от родителей.

Кольцо было со мной с тех самых пор, как я бежал из родительского дома, забрав плащ отца, единственную найденную мной общую фотокарточку и бисерные браслеты Долорес. Эту печатку я нащупал во внутреннем потайном кармане парой дней позже, когда поезд увез меня за черту родного Лондона. Я никогда не видел его прежде, отец ни разу не носил его. Судя по каким-то символам, напоминающим своеобразный герб, я предположил, что это очередной подарок от кого-то высокопоставленного в дальних странах, где он работал до того, как у него появилась семья.

Возможно, кольцо провалялось в этом кармане несколько лет, забытое им. Но для меня менее значимым оно от этого не стало.

Я обернулся, махнув подолом плаща по холодному ветру, наблюдая за тем, как оценщик продолжал крутить изделие крупными пальцами с пыльно-черными ногтями, стриженными под корень.