Мария Артемьева – Нежить. Дитя из леса (страница 2)
– Сейчас, сейчас…
И вдруг замер, уставившись в окна автомобиля.
– Что-то тут не то, лейтенант, – пробормотал Ершов.
– Чего?! Не бормочи, Ершович, задние двери на себя дергай там!
– Да здесь, может, открыто…
– Как – открыто? Так посмотри – живые есть?! Чего стоишь тетехой?!
– Товарищ лейтенант… То есть… Андрей Михалыч… Тут такое дело, – нерешительно вглядываясь в рыжее пятно, распластавшееся на заднем стекле автомобиля, пробормотал Ершов.
– Что ты бубнишь-то? Не узнаю тебя, Федя! – досадливо поморщась, сказал Огородников. Он уже перелез через сугроб и подобрался к «ниссану» с другой стороны. – Смотри-ка, кажись, женщина там. А где ж водитель? Что-то темное вроде. Слушай, точно, шевелится! Давай, Ершович, нажимай. Они, кажется, оба живы. Может, просто шок?
– Андрей Михайлович… Погодите. Они ж тут целую ночь, получается, пролежали? Вон же как засыпало всё!
– Ну. И что? Что ты мямлишь?!
– Так это… Погодите! Мне дед покойный рассказывал… Слыхали вы про наши леса? Про «сироток»? Встречаются у нас такие, «сиротки»… Это охотники так их прозвали. Издалека выглядят как дети… А вот морды у них…
– Елки, Федя!!! – разозлился Огородников. – Дед твой зашибал, как последняя сволочь! Все вы тут, красавцы, и по синьке – ударники-стакановцы. Чего ты?! Нашел время! – лейтенант наклонился, заглядывая в салон автомобиля. – Чем сказки тут рассказывать, давай-ка ты…
В этот момент машину качнуло. И еще. И снова. Кто-то бился внутри замерзшей машины. Но молча. Он почему-то не пытался подать голос, позвать на помощь. Всем весом колотился в стенки, в дверцы, в окна. Машину раскачивало и трясло, будто в лихорадке, и от вида трясущейся машины капитану Ершову сделалось не по себе.
– Ох, господи! Смотри! Точно, очухиваются! Это женщина…
Огородников дернул на себя дверцу «ниссана», но она не открылась. Тем временем женское тело внутри автомобиля явственно шевельнулось.
«Дышит, точно!» – обрадовался лейтенант.
– Стремно мне, Андрей Михайлович… – заныл опять Ершов. Огородников разозлился. Он уже хотел было выругаться покрепче, но вдруг…
Нечто темное переползло с груди на колени женщины. «Может, ее рука?» – подумал Огородников. Женщина, стало быть, очнулась и пытается снять ремень безопасности. Непонятно почему, но все происходящее представлялось лейтенанту пугающе неправильным. Через заиндевевшие стекла было трудно разглядеть, что творится внутри.
Мутный сгусток, напоминающий сжатую в кулак руку, замер, вытянулся, странным образом истончился, потянувшись назад…
«Рука? Разве можно так выгнуть руку?»
Озадаченный лейтенант не успел придумать объяснения увиденному. Он по инерции рвал ручку двери на себя, когда с другой стороны «ниссана» раздался вопль Ершова.
– Ах ты, суч…!
Вслед за этим последовал визг – жуткое запредельное верещание, оборвавшееся всхлипом… Дверца машины распахнулась и какое-то существо опрометью вынеслось оттуда, наскочив и с размаху опрокинув лейтенанта Огородникова в сугроб.
– Что за?!..
Лейтенант не успел ничего сказать – его кинули в снег, залепили глаза и горло чем-то мокрым, горячим. Вонюче пахнуло зверьем… Падая, лейтенант ударился копчиком о некстати подвернувшийся сучок поваленного дерева.
Тело взорвалось болью, в глазах потемнело. Загребая снег руками в попытке подняться, ослепленный лейтенант вдруг почувствовал, что звериный запах, поначалу шмонивший затхлостью и гнильем, неожиданно преобразился в нечто приятное… Вроде запаха цветов. Теряя сознание, лейтенант Огородников удивился столь быстрому преображению. И еще тому, что запах этот он, кажется, знал раньше. Когда-то давно. Давным-давно… А может быть – всегда.
– Ххто… хидет… по пустой… лессснице? – услышал Огородников и провалился в благоухающую темноту.
***
Инспектор ДПС Ершов застыл столбом, глядя на то, что осталось от его начальника. Пытаясь придти в себя, Ершов сунул в рот горсть снега, прожевал его.
Послышался шорох. Федор в ужасе оглянулся. Женщина в «ниссане» смотрела прямо на него. Она всё еще была жива! Через открытую дверцу машины Ершов отлично видел это.
Обливаясь то жаром, то холодом, Федор не смел отвести взгляда от пострадавшей. В распахнутом чреве женщины что-то тряслось, дрожало среди слизи, в окровавленных кишках. Над дико вывороченным правым веком – тик-так, тик-так – скакала синяя жилка. И этот запах… Железа, мочи, гнили… Цветов. Умирающих цветов.
Ершову захотелось, чтобы женщина умерла. И перестала так требовательно сверлить его своим выпавшим из глазницы глазом.
«Умри, пожалуйста, умри. Не мучай меня!» Но она дышала. Воздух свистел из раздавленной грудины.
– Сдохни, сука! Сдохни уже! – простонал Ершов, не замечая, что говорит вслух. Круглый шарик глаза в заплывшей черным ямке дернулся и уставился на инспектора с удивлением и укоризной. Разорванный рот дрогнул, затрепетал повисший над красными зубами лоскут кожи – и хриплый, надтреснутый голос произнес, будто откуда-то издалека:
– Хто… хидет… по… пустой…
Глаз заискрился, сияя соленой влагой и ободранная, обкусанная до мяса рука забилась о смятую дверцу автомобиля – как будто умирающая женщина решила повеселиться напоследок, похлопать собственной шутке. Смеяться по-настоящему этот изуродованный рот уже не мог.
Инспектор Ершов отшатнулся. Да она же не человек! Уже нет. Надо действовать – и чем быстрее, тем лучше.
Пробравшись по сугробам к милицейскому ГАЗику, приткнутому у обочины, Ершов вынул из багажника канистру с бензином и с нею вернулся обратно к «ниссану». Женщина была жива. Все так же смотрела на Федора ласковым, выскочившим из орбиты глазом.
Плача от злости и страха, Федор выкрутил крышку канистры, плеснул бензином в искореженный двигатель «ниссана», облил дверцы машины и отойдя на безопасное расстояние, швырнул зажженную спичку. Капот машины вспыхнул. Бензиновые пары взорвались внутри салона; громкий хлопок – и стекла с хрустом выскочили, давая свободу языкам пламени.
Когда рванул бензобак, в небо метнулся столб огня. Жирный черный дым закоптил выбеленные снегом ели рядом с дорогой. Ершов побежал наверх, к ГАЗику. Внутри горящего «ниссана» что-то пищало и билось, но инспектор не останавливался и не смотрел назад.
Распахнув дверь дежурного автомобиля, он схватил рацию и передал на пост, что аварийный «ниссан», о котором сообщал проезжавший мимо водитель лесовоза Захаров, действительно слетел с трассы в районе Гусевки.
– В живых никого – бензобак взорвался. Видно, капало потихоньку… А потом рвануло. Хрен его знает – почему. Проводка… Искра с аккумулятора. В живых никого, – стараясь говорить как можно спокойнее, объяснил Ершов.
Закончив разговор, сел на водительское место, сбросил шапку и зачесав пятерней взмокшие волосы, завел двигатель. Включил печку, погрел руки перед вентилятором. Потом замер, опустив их на руль. Зашипела рация. С поста сообщили, что труповозка уже выехала. Будет через четверть часа. Или даже быстрее.
– А чего им задерживаться? Дорога свободная. Заносов нет. Гололеда тоже, – откликнулся Ершов. Перед глазами у него все еще шевелился разорванный рот сожженной женщины. Инспектор тряхнул головой, отгоняя неприятную картину.
– Да, а где же лейтенант? – вдруг вспомнил он. – Волки. Волки съели.
Инспектор хихикнул. Рассмеялся. И еще больше трех минут инспектор Федор Ершов хохотал, заходился смехом, пока не ощутил боль в животе. Тогда он, наконец, угомонился и угрюмо уставился на дорогу.
– Волки съели, – повторил он, с трудом ворочая языком. – Не повезло.
Глаза, веки, все тело его налились свинцовой тяжестью. Вскоре он уже спал, привалившись к рулю и некрасиво распустив вялый, слюнявый рот.
– Хто идет по пустой лесснице? – бормотал он во сне. – Хто… хидееет… по пустой…
Запах умирающих цветов преследовал его и в сновидениях.
***
Выгоревший остов когда-то вишневого «ниссана» торчал в кювете, прячась в изломанных тенях ближайшего осинника. Окружающий машину след от пожара смотрелся среди пространства белых снегов уродливой кляксой. Словно кто-то огромный пытался стереть слишком яркое пятно с бумажного листа, но, разозлившись, залил все чернилами. Чтобы уничтожить.
От погибшей машины в лес тянулась цепочка малоприметных отпечатков, напоминающих босые детские ноги, совсем крохотные.
Глава 2. Зайка
Поезд отошел от перрона – отвалился, как досыто набившая брюхо гусеница. В купе зажегся свет, и я, прижавшись коленями в тонких джинсах к холодной никелированной ножке купейного столика, скрючилась, чтобы смотреть на убегающий в темноту город.
Столица задорно пылала огнями иллюминации, подскакивая к самым окнам вагона, и я видела толпы людей на привокзальных площадях, вереницы машин, томящиеся в пробках, горделивые башни новостроек, мосты, эстакады, колоссальные рекламные щиты с альтернативной реальностью.
Но когда потянулись зимние поля, укутанные снегом, и редкие загородные полустанки, в темном окне не осталось ничего, кроме моего призрачного двойника.
Девушка без оттенков, черно-белая и полупрозрачная, качалась в такт колесному перестуку и, развернувшись полуоборотом в три четверти, горестно смотрела на меня из мрака. По ее лицу катились едва заметные капли – то ли мокрый снег, то ли конденсат на запотевшем стекле. А, может, мой двойник там плачет? Красиво плачет. Я так не умею.