Мария Акулова – Замуж в наказание (страница 88)
— Алло, — жмурюсь, готовясь слушать и не злиться.
Повторяю как мантру, отбрасывая закономерный вопрос: зачем я всё это знаю?
— Алло, Айлин… — От того, как звучит голос Любы, мороз по коже. Открываю глаза, прислушиваюсь лучше. Слышу учащенное дыхание. Почему-то становится страшно.
— У вас что-то случилось? Роды? Вызвать скорую, Люб? — Я знаю, что ей рожать через две недели. И никак не могу отделаться от мысли, как это страшно, рожать, когда муж сидит в СИЗО.
— Нет. Не роды… — И молчит. Я вслушиваюсь в тишину, а потом в то, как женщину начинают душить всхлипы. Эти звуки рвут на части. Они наполнены слабость. Бессилием. Мой стыд множится на миллион. Хочется одного: оказаться рядом и обнять.
— Люб… Ну вы чего? Все будет хорошо… — Веду себя, как отец с мамой, хотя и на своей шкуре прочувствовала, насколько эта тактика провальна. Маму эти слова успокаивали. Люба рыдает громче и отчаянней.
— Не будет, Айлин… Уже не бу-бу-будет… — Она пытается говорить, заикаясь. У меня желудок сжимается. Ворочается там опять.
Я очень боюсь этого чувства теперь.
— Почему не будет, Люб? Что случилось?
Она продолжает плакать, а я уже не жду хороших новостей. Разве что не знаю, насколько они будут плохими.
— Мне сегодня позвонили, Айлин… Позвонили и сказали, что я могу приехать вещи забрать. У Вити… У Вити остановка сердца. Остановка сердца… Ему тридцать лет!!! Остановка сердца!!!
Горе и первая растерянность преображаются в ярость. Л
А у меня даже язык не поворачивается попросить успокоиться. Кажется, что у меня тоже остановка сердца.
Я оставляю мобильный на диване, не сбив звонок. Поднимаюсь в свою старую спальню и достаю из тумбочки другой. Он тоже лежал в той ячейке, где была флешка.
Я знаю, что будет дальше. Бекира не станет. Я возненавижу Айдара. Айдар не признает, что это его ответственность. Я буду, как и Люба, клясть и обещать всех убить. А потом что-то случится с ним.
Он слишком самоуверенный. А с ним же тоже это могут сделать.
Со всеми могут.
В контактах забит один номер, который я набираю.
Слышу бодрое:
— Салам, красавица.
Тошнит от того, что делаю, но альтернатив не вижу.
— Здравствуйте.
— Решилась?
Молчу.
Сжимаю кулак до боли. Ногти почти режут кожу.
Наум улавливает мое сомнение. Его наверное сложно не уловить. Вздыхает, меняет позу где-то там… Не знаю, где.
— Ты поступаешь правильно, Айлин. Все будет так, как я тебе объяснил. Его просто ненадолго задержат. Отстранят. Пару недель отдохнет как на курорте. Успокоится. Остынет. Производства закроем, потом можем даже публично извиниться.
— Он меня не простит…
— Это уже ваши дела, красавица. Чем быстрее залетишь — тем быстрее простит. Безотцовщиной своего ребенка Салманов не оставит. Грубо, но правда.
Я даже не знаю, к чему мое молчание сейчас. Набрав, я же уже всё решила. Но сложно озвучить. Очень сложно.
В ушах снова отчаянный женский плач. Я не хочу забирать вещи Бекира из СИЗО. Я не хочу думать, что мой муж каким-то образом причастен к тому, что случилось.
— Вы даете слово мужчины, что не обманете?
Теперь молчит уже Наум. Хмыкает.
— Да, Айлин. Я даю тебе слово мужчины. Ничего страшного с твоим Айдаром не случится.
Я чувствую участившийся пульс везде. Даже в затылке. Меня не спрашивали, готова ли я выйти замуж за нелюбимого мужчину. Но только я принимаю решение, готова ли я любимого предать.
Еще пять секунд я живу в своей прошлой жизни, а потом отвечаю:
— Я согласна.
Пиздец на работе я переживаю спокойней, чем шторм дома.
О своих резких словах жалею быстро. Перегнул, конечно. Вдвоем перегнули.
Так будет еще много-много раз. Потому что жить друг с другом мы будем долго-долго.
Всю, сука, нашу бесконечно счастливую жизнь.
Я настраиваю себя на это. На этом вывожу. В частности вывожу и всеобщее непонимание. И ее непонимание тоже.
Да и я был бы совсем отбитым, не понимай, что часть моей вины в происходящем тоже есть. Вполне возможно, сам бы не попался — его подставили бы. Но он все сам. А сослагательное наклонение в реальной жизни не канает.
Но мне нужно еще немного времени. Я ищу, как распетлять. Ради нее я что-угодно распетляю. Но и говорить-то толком не могу.
Я ее не пугаю, но сейчас мы висим над пропастью. Одно неосторожное движение — сорвемся.
И это не ее вина, что зависли. Но да. Я правда жду от нее принять меня таким, какой я есть.
Со всеми, блять, чертями. Они будут жить во мне всегда. Просто ей я их не покажу.
Я всегда буду пиздиться не на жизнь, а на смерть. Я всегда буду готов рвать связи и людей. Я не предам её, нашу семью и свои принципы, пусть они не так уже безупречны, как, возможно, хотелось бы.
Ей точно хотелось бы. Мне… Я немного дольше живу в этом мире.
Я закончу с делами. Передам материалы в суды. Её брата отпустят. Она мне ребенка родит.
Всё будет. Всё, блять, будет. Только потерпи ты, ханым. Потерпи, Ручеек.
Я должен был сказать это ей два вечера назад, когда пообещал, что поговорим нормально. Но даже домой не попал. Ебанная работа. Сегодня может быть тоже не попаду. Мариную ее.
Несправедливо это, понимаю.
Но одна из наук, которую усваиваешь только с опытом и возрастом: почти никогда не получается так, как планировал. Просто не надейся.
Я мог бы позвонить уже сто раз. Спросить, как дела. Пообещать, что сегодня точно. Но не делаю этого.
Не потому, что дрессирую. Её за меня отлично выдрессировал отец. Но мной руководит другое: не хочу зря обнадеживать. Это нечестно, к тому же жестоко.
А вот когда вспоминаю о нем — жестокость просыпается в самом. К её семье у меня куча претензии. Несколько раз ловил себя на том, что просыпаюсь раньше, мучаюсь бессонницей и смотрю, как она спит.
А потом представляю, что на чужой подушке. Что кто-то взял бы силой. Что кто-то бы пользовался кроткостью. Не любил. Не оберегал. Не хотел стать лучше для нее. А её в свое дерьмо. Все глубже. И глубже. И что она? Смирялась бы. Искала отраду в детях. Жизнь свою положила на нелюбовь, хотя создана была только для нее.
Но может все мои размышления — это один сплошной лютый эгоизм. Мне важно думать, что со мной она проживет свою лучшую жизнь. Потому что я с ней — точно да.
Закончу здесь и съебемся нахуй. Ей у меня понравилось. Будем жить там. Не хочу, чтобы родня протягивала к ней свои руки. Она мягкая, они ею пользуются.
Да я и сам хорош — посоветовал попробовать наладить общение. Зачем, блять, Айдар? Вот зачем? Там же сразу было понятно, что нужно рвать. Но она не смогла бы. Наверное, поэтому легонько подтолкнул в спину в ту сторону, в которую ее саму и тянуло. Из этого получилась медвежья услуга. Дальше попробуем иначе. Вдалеке ей будет легче. А влиять на нее — сложнее.
То, что ему влиять я больше не дам — факт. Я не уверен, что Айка это понимает. Скорее всего нет, слишком жестоко. Но именно сейчас происходит то, ради чего её мне отдали.
Ее отец уже несколько раз обращался ко мне. У Мехти-агъя были планы. Нужна была моя поддержка. В лицо, что нахуй он идет со своими планами, я не говорил. Но, как самому казалось, понять давал: проебался в этой сделке с ожиданиями он, а не я или его дочь. Это должно было стать поучительным. Но не все люди способны учиться.