Мария Акулова – Под его защитой (страница 40)
Скидываю, залпом допиваю свой кофе.
Недоеденная яичница отправляется в мусорку. Тарелка — в посудомойку.
Я же направляюсь в коридор, чтобы замкнуть квартиру Дениса и спуститься в свою.
У меня есть двадцать минут, чтобы убрать с глаз отца вещи моего любовника. Потому что о своих отношениях мы с Денисом папе ещё не рассказали.
Папа чуть задерживается, зато я к его приезду успеваю сделать всё, что запланировала.
Лишнее спрятано. Я почти спокойна.
Встречаю его искренней улыбкой и раскрытыми объятьями.
— Лисица моя хитрая, — замечаю, как в уголках любимых глаз собираются трогательные морщинки. Папа даже не пытается скрывать, как сильно рад и как любит.
Он у меня — очень серьезный человек, но для своих — открытая душа. Мы с мамой были её центром. Теперь там только я и её память.
— Проходи, папуль…
Я опускаюсь на пятки и отступаю. Развернувшись, машу рукой, приглашая глубже в квартиру.
Папа снимает плащ, сам вешает на плечики. А я тем временем успеваю дойти на кухню и включить кофейный аппарат.
Окидываю пространство взглядом ещё раз и ненавижу себя за это. Часто думаю, что создала страшную тайну на ровном месте. Но почти сразу, что пока действительно лучше повременить.
— У тебя красиво…
Зашедший вслед за мной папа хвалит с улыбкой. Я бросаю на него скептический взгляд, стесняюсь и отмахиваюсь.
— Это у
Не люблю красть чужие заслуги. Надеюсь, мне хватит своих. В этой квартире моей заслуги нет. Я здесь просто живу. Точнее подживаю.
Я указываю папе на высокий табурет, на которым обычно сидит Денис. Моргаю, отгоняя лишние мысли.
Готовлю кофе и ставлю чашку на блюдце перед своим самым важным гостем. Ставлю на стол сахарницу и коробку с вкусным печеньем.
Папа не спешит тут же пробовать. Обводит взглядом комнату. Задерживается на цветах. Я о них помню. Не убирала сознательно, но всё равно как-то надеялась, что вопросов они не вызовут.
Получается, не угадала. Наверное, слишком красноречивы.
Денис — щедрый и внимательный. В моей жизни много букетов. Может даже слишком. Он часто дарит мне дорогостоящие подарки. Я сто раз говорила, что это не обязательно, но кто меня слушает?
Да и я слукавила бы, сказав, что всё это не доставляет мне удовольствия. На самом деле — огромное.
— Поклонники замучили? — папа спрашивает с ухмылкой, берясь за ушко чашки и поднося её к губам.
Я как-то неопределенно передергиваю плечами, беспощадно краснея.
Мы никогда с ним в принципе не говорили об отношениях, женском, сексе. Я его жалела, разбиралась во всем самостоятельно, а он пытался пару раз, но видно было — благодарен за то, что я отмахиваюсь.
В этом нам просто дико не хватает мамы — мостика между дочкой и папой, который заменяет необходимость идти по тонкому льду.
С ней я всем делилась бы сразу же. С папой… Сложно.
— Или поклонник? — Моя надежда на то, что разговор о цветах быстро завянет и начнется какой-то другой, тухнет. Папа спрашивает, смотря на меня внимательней. Я мысленно ежусь, а внешне улыбаюсь чуть натянуто.
— Поклонник, — мне не приходится врать. Я только надеюсь, что папа позволит мне посвятить его не во все подробности.
— Ах, Лиска… — Он произносит, качая головой. Взгляд опускает вниз, поэтому разобрать, какие испытывает эмоции, не могу. У самой же сердце бьется быстро. — Выросла моя сердцеедка…
Когда папа снова смотрит на меня, выглядит по-спокойному гордым. Но это не говорит ни о чем. Он умеет скрывать волнение.
— Давно, па… — Я улыбаюсь чуть грустно, он цокает языком:
— Но-но, не надо тут. По моим подсчетам — недавно. Да и то… Эх…
Мне не понять, что должны значить все эти ахи и эхи, но и выяснять я не стану, конечно же.
— Ладно… Главное, будь осторожна. Если что — сразу ко мне. Ну и… Познакомишь может? — Я стараюсь сохранять самообладание, но это сложно.
На папин осторожный вопрос реагирую резковато. Категорическим переводом головы из стороны в сторону.
— Может быть позже… — Стараюсь смягчить словами, но улавливаю в папином взгляде недовольство. — Я пока не уверена… — За ложь мне стыдно сразу и перед папой, и перед Денисом. Ненавижу врать. Всегда боком вылезает.
Несколько секунд неловкой тишины кажутся мне вечностью. Их прерывает папин кивок.
Он снова смотрит на букет задумчиво, потом на меня:
— Не Тимуром зовут? — и спрашивает, откровенно поражая.
— А? — Я переспрашиваю, а сама дико палевно тянусь за стаканом и графином с водой. Надо смочить вдруг пересохшее горло.
Господи… К сожалению, Тимур не исчез из моей жизни окончательно. Его стало намного меньше, он больше не пытался пробраться в наш ЖК, наверное, опасается встречи с Денисом, но и меня в покое никак не оставит. Иногда пишет. Звонит. Я не беру, конечно же. Но и Астахову об этом не рассказываю.
До сих пор переживаю, что он может сделать какую-то ненужную глупость.
Но откуда это имя в голове у папы… Представить страшно.
— Парень какой-то на встречу просился. Тимуром представился. Сказал, про дочку мою поговорить хочет. А дочка у меня одна. Ты. Вот я и пытаюсь сопоставить…
Вот придурок! Злюсь, краснею сильнее. Хочу взять телефон, позвонить ему и обматерить.
Я в жизни не прощу и сделанного, ни сказанного. Я не знаю, почему вдруг стала для него так важна. И почему он от меня не отлипнет.
Но и с папой всем дерьмом делиться не стану. Ему будет больно знать, как поглумились над его дочкой.
— Боже, папа, это просто дурак! Пожалуйста, не слушай его! Он далекий знакомый, следит за мной в инстаграме, пишет всякие глупости. Я не селебрити, но сумасшедший фанат у меня есть. Я ему сто раз говорила, чтобы жил реальной жизнью, а не…
— Так может тебе охрану, Лисён? Не хочу волноваться…
Охрана мне не нужна. Она только помешает… Нам с Денисом. Тима я не боюсь, просто бесит.
Поэтому мотаю головой. Накрываю своей рукой папину и глажу. Улыбаюсь:
— Не переживай. Если я почувствую, что что-то не то — обязательно скажу.
— Хорошо, просто такой настойчивый…
Киваю и прикусываю язык, чтобы не ляпнуть, что его настойчивость проснулась слишком поздно.
— Я его заблокировала, вот он и буянит. Выйти на тебя — это уже перебор, конечно…
Папа хмыкает. Держит недолгую паузу, потом смотрит на меня лукаво:
— Ты вся в маму, Алиска… Знала б, сколько она крови из меня выпила прежде, чем к себе подпустить…
Я обожаю папины истории о том, как они с мамой познакомились, как он её добивался, как начали встречаться…
Я всегда слушаю их с открытым ртом. И сейчас тоже затаиваю дыхание…
Папа ныряет в воспоминания, я впитываю каждое его слово. Перед глазами рисуются картинки моих родителей — молодых, красивых, влюбленных. Ещё до страшной болезни, от которой не спасли ни деньги, ни наше огромное желание, ни мольбы.
Когда он заканчивает, я замечаю, что уголки папиных губ опускаются. Он сам, помолодевший во время рассказа, на глазах стареет сильнее. Прокашливается. Достает руку из-под моей. Берется за ушко слегка дрожащими пальцами.
Господи, как ему больно… И я же никак не помогу…
— Я тоже постоянно её вспоминаю. Каждый день…