Мария Акулова – Мы (не) разводимся (страница 71)

Не знаю, но и думать об этом не хочу. Жизнь слишком коротка и нервна, я хочу ею наслаждаться.

— Не чуточку, Никуш. Не чуточку. Ты — наше сокровище. Я очень рада за вас с Пашей. И нам с папой спокойно.

Ответить мне нечего. Закрываю глаза.

Им будет больно, но они нас поймут.

Паша возвращается ко мне, опять садится рядом. Праздник продолжается до глубокой ночи.

Службы такси сегодня озолотятся за счет Билецких. Паша с отцом заказывают машины для всех. Смеются, что надо было просто брать командный автобус и продолжать празднование в нем. Но это лишнее.

Всегда лучше заканчивать на пике. Мы с Пашей — тому доказательство.

У Веры Никитичны остаемся только мы и еще ненадолго Александр Павлович с Викторией Борисовной. Мы с Викторией собираем посуду, моем и перетираем. Перекладываем в холодильник остатки продуктов, сетуя, что раздали уезжавшим слишком мало.

Вера Никитична все порывается присоединиться к уборке, она не привыкла вот так сидеть, но мы к работе именинницу уже не подпускаем. Усаживаем, слушаем истории из молодости, смеемся. Иногда у меня горло сжимается.

Особенно на историях о Пашином дедушке — тоже Павле. Он прожил долгую, достойную жизнь. Я его помню. На его похоронах я была уже с Пашей. Помню, как было сложно всем — это ведь первая такая болезненная потеря для семьи. Паша сорвался за день до важного матча, просто не смог бы не приехать. Не простил бы себя.

Но Паша — это внук. А Вера Никитична тогда потеряла человека, которого выбрала сама, с которым прожила дольше, чем без него. Мне всегда казалось, это неподъемная ноша, но я ни разу не решилась спросить, как это, навечно терять свою первую и единственную любовь.

Стряхиваю последнюю тарелку и передаю перетирающей их Виктории.

Выключаю воду, разворачиваюсь.

Паша с отцом уже сложили стол, вынесли лавки. Я слушаю тихий, немного хриплый после бесконечного смеха, пения и громких разговоров голос бабушки Веры и смотрю в темноту за окном её кухни.

На пороге под ярким фонарем стоят Паша с Александром. Говорят о чем-то, а я любуюсь.

Моей самой сильной любовью совершенно точно навсегда останется он. Сейчас даже не страшно, если единственной. Мне немного слишком. Я чуть-чуть устала. Пока не могу думать ни о чем другом. Хочу спокойствия. И чтобы он был счастлив, пусть это и сделает мне больно.

— Ну что, мы поехали? — смаргиваю и улыбаюсь Виктории Борисовне.

Провожаем Пашиных родителей, желаем спокойной ночи бабушке, принимая от нее накрохмаленное постельное.

Вы представляете? Она еще и крохмалит! В восемьдесят лет!

Рядом с такими людьми я всегда чувствую себя слабачкой, но эра самобичевания окончена. Идеальной Ники Билецкой больше не существует. Скоро в мир вернется хотя бы искренняя Вероника Пашнина.

Конечно же, нам с Пашей предстоит спать в одной кровати. В комнате под крышей. Мы стелемся, перешучиваясь. Я даже бросаю в Пашу подушкой, завевшись, он ловит, смеясь. Замахивается, но в ответ не бросает, хотя я делаю вид, что готова.

Возвращает ласково, я благодарю и отвожу взгляд.

Всё еще муж ждет, когда я разденусь и юркну под одеяло, только потом щелкает выключателем. Сам идет к кровати в темноте, пока я движусь под стеночку. Устраиваюсь на спине, смотрю в потолок, чувствую, что ноги гудят. Мы ещё и плясали, да. Места мало, но здесь это не помеха.

А ещё мы с Пашей отключили телефоны. И контакты с другими у нас на нуле. Нам важно расстаться без грязи. Да и сейчас просто не хочется.

Муж ложится рядом, но не касается. Кровать на каждое наше движение реагирует скрипом, поэтому мы аккуратны.

Паша, как и я, смотрит вверх, но о чем думает — не знаю. О чем-то хорошем, наверное. Надеюсь, что о хорошем.

Прикрываю глаза, прислушиваюсь к себе и его тихому дыханию.

Завтра будет хороший день. Мы уезжаем только вечером. Улетает Паша через десять дней. А так-то… Нас ждет малина, поход на речку. Будем доедать оставшееся после банкета великолепие, раскабанею…

Позволю себе домашнее вино…

Когда слышу скрип кровати, сердце ускоряется. Кровь устремляется вниз. Я волнуюсь, но не чувствую запретности.

Паша двигается ко мне, его рука проезжается по простыне под моим одеялом, ладонь скользит по коже и ложится на живот, он сдвигает ткань топа выше. Гладит.

Я не буду делать вид, что сплю. Я вообще больше не буду делать вид. Обещаю себе. Открываю глаза и встречаюсь с ним. Мы привыкли к темноте и пока не отвыкли друг от друга.

Он задумчивый. Держит голову на ладони, упершись в мою подушку локтем. Очень внимательный. Продолжает ласкать.

Движется пальцами выше, проезжается подушечками по ребрам под грудью, потом назад и под второй… Совсем невинно, но очень чувственно.

Если я скажу нет — он не продолжит, я в этому уверена. Но я тоже хочу попрощаться.

Тянусь рукой к его лицу, глажу щеку, Паша закрывает глаза и я знаю, зачем: чтобы лучше почувствовать. Потому что напоследок.

Сердце мне разбивает, но это уже не имеет значения.

Я ныряю в кудрявые волосы, отрываю затылок от подушки и без слов встречаю губы мужчины, которого отпустила.

Глава 36

Последний секс — волнительнее первого. И боль тоже сладкая, но другая.

За десять лет мы узнали друг друга досконально. Я запрещаю себе думать, способна ли буду впустить кого-то другого так же глубоко. И дело совсем не в теле. В самую душу.

Паша нависает сверху. Держится на руках, смотрит и выцеловывает. Молча. Не страстно, а на прощание.

Скулы. Подбородок. Шею. Ключицы. Под скрип кровати с его помощью стягиваю топ, снова падаю и смущаюсь от того, каким взглядом родной… Почти не муж изучает грудь. Тянется к ней лицом. Целует поочередно соски. Можно было бы пошутить, что с ними отдельно прощаться не нужно, но у меня от переизбытка чувств сжимается горло.

Может не стоило позволять?

Быстро отбрасываю мысли. Мы хотим. А значит стоило.

Не трачу время, чтобы потом не жалеть. Тоже глажу горячую-горячую смуглую кожу. Слегка царапаю, потом ласкаю, пока Паша продолжает сводить с ума неповторимой нежностью.

Он в первый раз был таким же. Мне — почти не больно. Он всегда был заботливым. Хотя разве это сейчас важно? Уже поздно. Дело сделано.

Паша в очередной раз вырастает и клонится к моей коже. Целует живот, обводит языком пупочную ямку, тянет вниз мои шорты. Я глажу его по голове, шее, плечам. Оставшись голой, возвращаю лицом к своему, потому что нуждаюсь в глубоком поцелуе.

Его кожа прижимается к моей. Мои острые соски может даже царапают. А я борюсь с приступом жадности. С желанием понаставить меток, чтобы… Чтобы что, Ник? Вы уже по-отдельности…

Мне больно и сладко. Пальчиками ног поддеваю боксеры и стаскиваю. За десять лет всё на автомате. В ближайшее время не пригодится.

Дрожу сильнее. Почти отчаянно стискиваю торс коленями. Пятки уперты в ягодицы. Взгляд прикован ко взгляду.

Я знаю, что и у меня, и у Паши на языках крутятся одни и те же слова, но мы их друг другу не скажем. Всё решено. Бессмысленно.

Паша клонится к лицу, мы целуемся, я чувствую вторжение.

Понятия не имею, в который раз, но захлебываюсь. Горло сжимает спазм. Всхлипываю прямо в рот.

Паша отрывается, мажет губами по лицу, замирает, вжавшись в висок. Раскачивается медленно, по оттягивающей на максимум финиш амплитуде. Я помню этот опыт. И я понимаю, что он просто не хочет быстро кончать.

— Без слез, хорошо? — Муж тихо просит, я киваю. Ему важно запомнить не как я рыдала. Мы поэтому такие трезвые. Чтобы всё. Чтобы до мелочей.

Скорее умру, чем ослушаюсь.

Паша продолжает двигаться, я пытаюсь отдаться ощущениям так, как не отдалась ни разу в жизни.

Этот секс не станет для нас ни самым страстным, ни самым ярким. Он непривычно тихий. Даже кровать не бушует. Дает попрощаться.

Член входит в меня и задерживается. Поворачиваю голову, нахожу Пашины губы.

— Тебе хорошо?

Киваю. Целуемся и продолжаем.

Я исследую его тело ладонями. Он мое продолжает губами. Я хочу запомнить его запах и вкус кожи. Хотя боюсь, что сложнее будет забыть.

Кровать скрипит громче. Мы бы остановились, но никак.

Чем сильнее пульсирует внизу, чем сложнее мне контролировать тело и желания, тем больше я хочу оттянуть. Паша тоже, но это неизбежно, как и наш развод.