Мария Акулова – Мы (не) разводимся (страница 68)
Тянусь за бокалом. Пью, читая с выражением:
— В большой кастрюле на среднем огне нагреть сливочное масло, добавить лук и готовить, помешивая, десять минут или пока лук не станет золотисто-коричневым.
— Ага, понял…
Паша кивает, смотрит на варочную поверхность. Я по взгляду вижу, что думает, справится или нет. Но я уверена, что справится. Улыбаюсь. Внутри теплеет.
Меня продолжает качать — то попустит, то скрутит в узел вместе со всеми мышцами и нервными окончаниями. Сейчас, под расслабляющим градусом, должно начать отпускать.
Но развитие событий идет не по плану.
Пашкин телефон в моих пальцах вибрирует. Сверху мелькает шторка. Я читаю быстрее, чем успеваю себе запретить.
Конечно, блять, нет.
Говорю про себя, а сама нажимаю на сообщение.
Меня забрасывает в диалог, в котором я уже бывала. На фотографии в маленьком кружочке знакомая мне Анж. Бокал в моих пальцах покачивается. Чтобы не расплескать, я его ставлю и разворачиваюсь к кухонной поверхности задницей, ею же упираюсь о столешницу.
— Сливочное масло в холодильнике брать или ты уже доставала?
— В холодильнике.
Смотрю Паше в спину, когда муж идет к холодильнику, а потом на экран. Листаю. Мне должно быть стыдно за то, что позволяю себе, но последние несколько месяцев напрочь стерли во мне представления о норме взаимоотношений с мужем.
Он не забросил девицу в бан. Мы об этом и не договаривались, но это все равно удар. Даже с учетом того, что я понимаю: мои попытки отрезать Тима так жестко — следствие моей же слабости. Потому что без этого он не послушает. Да и я не смогу.
Паша, кажется, может. Он не открывал, не читал, сейчас читаю я.
Девочка там, наверное, с ума сходит от осознания — пробила толстый слой льда. Не подозревает, что просто вскрыла тонкую еле успевшую нарасти корку моего.
Она пытается до него достучаться. А разъебывает двери ко мне.
Паша возвращается, просит подвинуться, я это делаю, продолжая читать.
Он настолько в нас уверен, что спокойно дал мне в руки свой телефон. Он и сейчас не подозревает, что я читаю совсем не о луковом супе.
Муж включает одну из варочных зон. Бросает несколько кусочков сливочного масла в кастрюлю. Когда та начинает потрескивать — чеснок…
Я долистываю до времен, где еще были его ответы. Становится плохо. Как будто туда же возвращает и меня.
Телефон — на блок и откладываю.
Тянусь за бокалом мужа и пью, уже не скрываясь.
— Ник…
Паша окликает, немного хмурится. Не знает, что у меня так разболелось внутри, что просто не вывожу иначе.
— Очень жарко… Не могу напиться…
Возвращаю в нашу жизнь будничную ложь. Паша мне не верит, но кивает.
Мы продолжаем имитировать.
Я беру доску поменьше, нож, овощи. Начинаю нарезать.
Стоило бы быть очень внимательной, чтобы не порезаться, но у меня перед глазами бегают строчки.
Как там Алиса говорила: мы навязываем свои страхи другим людям, называя их заботой?
А я вообще забочусь о Паше или только о себе?
Пальцы дрожат сильнее, я откладываю нож и тянусь за ножкой бокала. Чувствую, как на мою ладонь ложится ладонь мужа. Он давит, останавливая. Поворачиваю голову, смотрю.
— Ник, прекрати. Хочешь пить — пей воду.
Его голос становится тверже. Это уже не просьба. Я немного колеблюсь. Прикусываю язык, готовлюсь принять его требование и пойти на попятную, когда стол начинает дрожать от вибрации.
На экран Пашиного мобильного мы смотрим синхронно. Одновременно видим имя. Паша отпускает меня, сначала жмет на кнопку уменьшения громкости, потом переворачивает.
Из притворно уютной атмосфера на кухне становится напряженной. Зато, сука, искренней. Даже как-то легче.
Мы молчим. Паша хмурится, трет лоб. Я знаю, что делает: пытается вспомнить, что за алгоритм действий я надиктовала до звонка. Ему сложно. Наверное, теперь думает, нахуя позвонила.
Хотя не так. «Нахуя позвонила» — думаю я. А он — «зачем».
Мой муж берет себя в руки. Вспоминает. Быстро возвращается к имитации нормальности.
Лук с треском плюхается в перегретое масло. Паша берет лопатку, чтобы помешивать.
— Почему не заблокировал?
Это мог бы быть идеальный момент, чтобы подтвердить нашу стойкость и непоколебимость наших намерений. Но блять… А какого хера я тогда моталась к Тиму? Какого хера он сейчас за нее переживает? Нам не всё равно. К сожалению, далеко не всё равно.
Паша медлит с ответом, я же сильнее завожусь.
Сама придумываю много натянутых за уши, невероятно обидных для меня вариантов.
Ночами перечитывает. Издалека смотрит. Анонимные букеты отправляет.
Черт. Вот черт.
Где пробка, чтобы заткнуть этот поток?
— Не по-человечески…
Я знаю, что он имеет в виду. Будь я трезвой — в первую очередь эмоционально — согласилась бы.
Но я пьяна. Мне плохо. Я ради него с Татаровым не раз и не два вела себя «не по-человечески». Да и с ним я тоже говно-человек.
Как будто издеваясь, телефон опять начинает жужжать. На него смотрю я. Паша — нет. И не тянется, чтобы снова сделать вид, что звонка не существует.
Видимо, на сей раз я должна просто его игнорировать.
Грустно, что когда для мира закрываешь все двери, сука-реальность лезет в форточку. Но Алисе я все равно благодарна. Она хотела, как лучше. Просто не всегда получается.
— Ну чего ты… — Вжимаюсь в столешницу бедром и поворачиваюсь к мужу, складывая руки на груди. — Возьми…
После кивка на злосчастный телефон мой взгляд спускается с напрягшегося лица Паши до сжатых на бортах столешницы пальцев. Возвращается к лицу.
Пашка сглатывает, я чувствую себя хищницей, поймавшей в силки добычу. Во мне — дикий азарт. Наверное, Татаров всё же прав. Люди — звери. Без эмоций, на инстинктах жить намного проще.
— Прекрати, Ник.
На просьбу-приказ я реагирую улыбкой. Телефон замолкает и тут же опять начинает разрываться. Это смешит сильнее. Внутри откуда-то берется невероятная легкость.
За телефоном тянусь я. Беру в руки и взвешиваю.
Звонок несостоявшейся любовницы во время вашей с мужем попытки сладить командную работу окончательно — это же величайшая трагедия, да? Вам так кажется?
Так вот… Херня. Это весело!
— Почему не хочешь взять? Давай на громкую… Вдруг она снова в какую-то хуйню вляпалась. Ты её спасешь, потом отлижешь…
— Что в мозгу должно быть, чтоб такое нести?