Мария Акулова – Мы (не) разводимся (страница 61)
Сдаюсь. Разворачиваюсь. Внутри все дрожит, я смотрю в голубые глаза.
У меня складывается очевидно ложное, но слишком красочное впечатление, что весь мир замер в ожидании, когда мы с Пашей скажем, что разводимся. Торопею от мысли: может и я замерла?
— Что? — Спрашиваю устало, на самом деле, прося не трогать, но Паша мою просьбу не исполняет.
— Мы не общаемся, Ник.
Я улыбаюсь с иронией, хотя это ни черта не смешно.
— Как же? Даже чтобы утешить ей не написал? Не набрал? Её же тоже обосрали. А тебе же за нее больно…
Я знаю, что манипулирую, но даже стыд испытать не могу. Он первый начал. Меня просто нужно было отпустить. Теперь же кажется, что если изобью Пашу словами — он сделает это скорее.
Муж хмурится, как бы подтверждая, что к такому развитию разговора не готовился.
Я тоже не готовилась, что нас сольют. По нам потопчутся.
— Сколько раз мне нужно извиниться, Ник? Что мне нужно сделать, скажи?
— Ничего.
Тут ничего не поможет. Мы отказали всем, кто предлагал нам бегать по эфирам и доказывать, что материал — вранье. Ограничились тем самым коротким постом на моей страничке и пресс-релизом от Пашиного консервативного сммщика. Мне кажется, что дальнейший попытки кого-то в чем-то убедить — верх убожества. Ну и у меня просто нет на это сил.
— Ты знаешь, что это неправда.
Знаю. Но…
— Ты хотел сказать
Пальцы Паши разжимаются. Он выдыхает усталость, злость, может даже тихое бешенство. А я в это время кручусь на каблуках и иду к двери.
Как гадко, боже. И не проходит.
В голове опять:
Паша так и стоит посреди кухни. Смотрит в сторону. Его скулы напряжены. Челюсти сжаты. На виске — вздувшаяся венка.
Он поворачивает ко мне голову, но ничего не говорит. Зато говорю я:
— Если поедешь её утешать — то хотя бы сейчас веди себя осторожней, хорошо? — Взгляд мужа темнеет. Я его довожу. И себя довожу. — Потому что знаешь…
— Ник, стоп. — Паша очень разумно требует, но я игнорю.
— Мои леваки хотя бы не на виду.
Снова разворачиваюсь, делаю несколько шагов по коридору и подбитой птицей взлетаю по лестнице. В ушах шумит кровь и тихое, сказанное скорее всего даже не мне: «сука, по новой».
Я нервничаю так сильно, что перестала есть и спать. Просто не могу. Тело в постоянном тонусе. Я на пределе нон-стоп. Паша не ошибся, у нас всё по новой. У меня так точно.
Преследует ежесекундное ожидание получить настоящий физический удар. Паранойя доходит до мыслей, что на меня грохнется потолок, пусть и понятно, что этого не будет. Расслабиться не получается.
Это очень утомительное состояние. Я не уверена, что от него до белых мягких стен достаточно далеко. Но даже признаться кому-то в проблеме мне сложно. Ужасно, но я потеряла доверие ко всем. Весь мир сейчас мне кажется враждебным.
Я стараюсь побольше времени проводить наедине с собой. По возможности — в работе.
Сейчас паркуюсь у офиса, выхожу из своей машины-рыдалки и стучу каблуками ко входу в здание.
Сначала заворачиваю в расположенную тут же кондитерскую, чтобы взять себе бодрящий, но сейчас абсолютно безвкусный флэтуайт. Дальше — держа в руке горячий стаканчик — в сторону лифтов.
Мой мобильный начинает жужжать, я смотрю на экран и грязно ругаюсь. Тут же становится стыдно и от себя же гадко, потому что мои эмоции (злость и раздражение) — искренние, а вот адресат их не заслуживает.
Мне звонит свекровь — Пашина мама. Я ее люблю всем сердцем, но сейчас хочу, чтобы даже она меня не трогала.
В голове крутится:
Но я беру.
— Алло, Никусь, привет, — в голосе Виктории я слышу жалость и сострадание. Эмоции, которые ненавижу почти так же сильно, как безосновательную адресованную мне злость. Это делает только хуже.
Я никому ничего не сделала. Только себе и Паше. Только нас это касается. Мы никого в третейские судьи и мирители не приглашали. Ни обгаживать, ни вместе клеить.
— Здравствуйте, Виктория Борисовна, — язык не поворачивается произнести «мама», — что-то срочное? Я в офис должна подняться, работы много…
Вру, как последняя сволочь. На самом деле, просто не хочу разговаривать, но свекрови в этом не признаюсь.
Она вздыхает, меня колотит с каждой секундой сильнее.
Смирившись, что трубку не брошу, отхожу от лифтов. Ставлю полный стаканчик на подоконник и ни черта не видя смотрю в окно.
Паша сказал, от нас скоро все отстанут. Я хочу понять, когда?
— Нет, малыш. Мы с папой просто волнуемся. Я звоню, чтобы еще раз сказать: мы ни во что не верим и всегда на вашей стороне.
Выть хочется. Я жмурюсь, запрокидываю голову и больно-больно закусываю губу. Мама мне сказала то же самое. И папа. И сестра. А я не хочу это слушать.
Вою внутрь. Усугубляю собственное состояние.
— Мы вам очень благодарны, Виктория Борисовна…
Что мне еще сказать? Понятия не имею.
В трубке небольшая пауза. Пашина мама чего-то ждет, а мне дать ей просто нечего.
— Как вы, Никуш?
— Потихоньку, спасибо.
— Паша говорил, выбираете, куда поехать. Уже придумали?
— Нет, еще в процессе. Может перенесем, много работы.
— Никуш… Можешь утолить мое любопытство?
— Конечно, —
— Про Лондон… Вы правда отказываетесь?
Замираю и долго молчу. Окатывает такой волной отчаянья и стыда, что я не вывожу.
Я за шаг до того, чтобы сорваться. Виктории Борисовне покажется, что моя истерика — на ровном месте. И отчасти она будет права. Но только этого для ощущения себя абсолютным дерьмом мне и не хватало. Спасибо за напоминание, что я пинаю за собственную уничтоженную гордость мужа, который ради меня от своих амбиций отказался.
— Переносим разговор, Виктория Борисовна. Мы с Пашей долго это обсуждали. Решили, что для нашей семьи так сейчас будет лучше.
Мне кажется, что, сформулировав так деликатно и лаконично, я покорила свой личный Эверест. Но свекровь не спешит тут же аплодировать моему достижению. Даже соглашаться, как всегда, не спешит.
А я, как последняя дура, вот сейчас догадываюсь, что настоящей целью звонка было это. Я — их любимая дочь ровно настолько, насколько делаю счастливым их сына.
— Никуш, а может мы на следующих выходных все вместе соберемся и у бабушки ещё обсудим, хорошо? Юбилей у нее, помнишь?
По душе растекается болото.