Мария Акулова – Мы (не) разводимся (страница 63)

— Черт, заткнись…

Шиплю и отворачиваюсь к окну. Она, как ни странно, слушается.

Я согласилась на разговор, чтобы сбросить все дерьмо, которое давит мне на плечи, ей на голову. А она только добавляет.

И кто из нас после этого дура? И кто из нас вот сейчас сволочь?

— Ты хоть сама понимаешь, что если бы Паша считал, что играть ему важнее чем…

Я не договариваю, потому что вот сейчас, вернувшись взглядом к ненавистному молоденькому личику, вижу на на пухлых губах улыбку. Она ироничная и быстро гаснет.

Анжелика опускает голову, а когда поднимает, взгляд ни чуть не младше моего. Ни чуть не тупее.

— Конечно, играть ему не важнее, Вероника. Но это же вы ставите его в условия необходимости выбирать. Это вам годами было всё равно, что с ним происходит. Он сам боролся со всем — с травмой. С предубеждением тренера. Он сам тянул на своих плечах свои сложности, вас в них не посвящая. Чтобы понимать это, не нужно иметь семи пядей во лбу. И даже общаться с ним особенно не нужно. Когда он говорит о вас — взгляд теплеет. Это больно, я не скрою. Но намного больнее за него. Потому что ради вас он готов отказаться от всего. И от себя тоже. А вы даже на сантиметр не готовы подвинуть свой комфорт.

— И именно поэтому ты решила подвинуть его за меня.

Анж неожиданно смеется, запрокинув голову. Опускает, я вижу в глазах слезы. Это разговор двух истеричек. Мне кажется, мы одинаково жалкие. И одинаково четко это понимаем.

— Да забудьте вы, господи… Он очень ясно дал мне понять — любит вас. Будет держаться. Ради вас сдохнет. От всего откажется. Но вы же даже не цените!!! Вы же воспринимаете как данность! Он должен играть, черт вас дери, Ника!

— Не ори.

Шиплю, Анж сбавляет обороты. Но только голосом, взгляд все так же горит. Руки на столешнице дрожат.

— Простите, Ника, но свою семью разрушали вы. День ото дня. А потом решили, что её нужно спасти. Но спасать должен он. За свой счет. Только за свой. Вы что-то поменяли? А готовы? Вы хотя бы на что-то готовы ради него пойти?

— Это не твое дело.

Она снова улыбается. А я чувствую себя уложенной на лопатки. Хотела поглумиться, Ника? Ты и тут себя переоценила, дура.

— Конечно, не мое. Я — тупая сирота и целка без опыта. Не думайте, что плохо вас слушала. А ещё я шлюха, потому что попыталась увести у вас мужа. И гордости у меня нет, потому что после того, как он мне не раз и не два сказал не лезть, все же полезла. Вы, конечно, другая. Вы — намного лучше. Только в чем он перед вами так виноват? Ему все в профессиональном мире говорят одно: подписывай. Его готов опустить мой дядя. Не потому, что я просила, а потому что Паша этого заслуживает. Но вам же всё равно. Вы же ни у кого даже не спросили, как будет лучше ему! Вам важно только как лучше будет вам! Вы — эгоистка, Ника…

Девочка заканчивает и замолкает. Дышит быстро и громко. Говорила от души, заплевав всю душу мне.

Я знаю, что вот сейчас можно броситься оправдываться. Я миллион раз это делала у себя в голове. Но это же не спасает. В слова облачено то, что я и сама понимаю. Ненавижу благородную суку еще больше. Сильнее, наверное, только себя.

Осознав, что ответа не будет, Анжелика отдаляется от стола и тянется к сумочке. Достает оттуда какую-то книжку и ведет по столу ко мне.

— Что это? — я спрашиваю, читая раз за разом название, но не имея возможности внятно сложить цепочку бессвязных, как кажется, слов. — Я не собираюсь брать от тебя барахло…

Бью словами и взглядом, она улыбается спокойно.

— Это хорошая книга, Ника. Автобиография одного футболиста. Он происходил из бедной семьи, благодаря счастливой случайности оказался в поле зрения выдающегося футбольного агента. Заиграл, подавал огромные надежды. В двадцать пять получил серьезную травму. Тогда медицина была намного слабее, он выбыл из игры. Дожил до сорока пяти. Умер из-за пристрастия к наркотикам. Уже тридцать лет считается одним из самых перспективных сбитых летчиков. Книга о нем не очень популярна, потому что он своего пика в карьере не достиг. Её покупают чаще из-за причин смерти. И вспомнили о нем тоже, когда умер. Но она дает многое понять. Там есть раздел о том, что он считал самой большой ошибкой в своей жизни: что не бросил мяч и не перепрыгнул тот подкат. Он пишет, что иногда кажется, лучше бы умер. — Анж замолкает и чего-то ждет. А я не могу пошевелиться. Ни запретить ей заниматься морализаторством, ни высмеять дурацкий рассказ. — Для них играть — очень важно. Не реализоваться — подобно смерти. Мне кажется, если вы почувствуете то же, что чувствовал он… Вы пересмотрите свое решение.

Внутри клокочет. Хочу отбросить книгу, но просто смотрю на неё.

Потом — в лицо дурочки-Анжелики. Вижу, как зеленые глаза наполняются слезами.

— А тебе-то что это даст? Думаешь, в Лондоне он пересмотрит свое отношение к тебе?

Взгляд опускается, я вижу, как по щеке скатывается слеза, но девушка ее быстро смахивает, снова улыбается и смотрит блестящим взглядом на меня.

— Я знаю, что он не пересмотрит. Но мне кажется, без настоящего футбола он просто умрет. А я хочу, чтобы жил.

Глава 32

Мне нужен детокс от Анж. Я ею наглоталась, теперь она меня медленно травит.

Я в жизни больше не смогу быть такой отчаянно бескорыстной. И сейчас я из-за этого в отчаянье.

И, если честно, посрать, что у меня есть на то основания. Что есть жизненный опыт, который не сотрешь ластиком. Это всё лирика. Важен исход. Она подходит Паше больше. Она любит его сильней.

Бросаю дурацкую идею с работой в офисе, снова сажусь в машину и еду. Но не домой. Не к мужу. Не за поддержкой того, с кем мы друг другу обещали стать раз и навсегда самым надежным в этом мире плечом, а по адресу, дорогу на который обещала себе навсегда забыть.

Достаю ключи из бардачка (дома хранить все это время мне было страшно). Прохожу мимо консьержа с видом не гостьи, а хозяйки. Сжимаю пальцами идиотский «подарок» от Анжелики.

Татарова в этой квартире нет. Приедет ли — я не знаю. Но уверена, что консьержу дано и хорошо оплачено поручение: когда странная дамочка явится — сообщить владельцу.

И странная дамочка явилась неожиданно даже для себя. Даже зарекшись, что больше никогда.

Я захожу внутрь, по-хозяйски же закрываю дверь и громко отбрасываю ключи на консоль. Творю дичь. Знаю. Но всё равно творю.

В ушах на повторе слова девицы. В груди саднит. О Паше думать больно. О нас — больно. О ней — страшно.

Если говорить с собой же честно, я давно не сомневалась, что он не влюбится в пустышку. Я и сама в двадцать не была легкомысленной идиоткой. Но то, что все мои сомнения живут в мыслях у неё, у Пашиной мамы, у Тима, у каждого из окружающих нас людей, меня просто прихлопывают.

Мне кажется, что хор голосов в голове скандирует: пус-ти! Пус-ти! Пуст-ти! А я держусь, как последняя мразь.

Разувшись, иду сразу в спальню, сажусь на кресло, подбираю ноги и открываю долбанную книгу на рандомной странице. Не спрашивайте, зачем мне это нужно. Я перестала понимать и себя, и этот мир.

Строчки плывут, я читаю одно и то же десять раз. Мне не интересно. Не понятно. Просто гадко. То и дело относит назад за столик в кафе. Наверное, нужно было устроить скандал, выцарапать глаза и получить удовольствие. Хотя кого я обманываю? Не сделала этого не потому, что не хотела, а потому, что не смогла.

Помучившись немного, отбрасываю книгу на журнальный столик, пялюсь на него долго, а потом иду к бару, чтобы нагло обокрасть Татарова на бутылку дорогого алкоголя.

Неся её назад, крепко сжимая горлышко и стекло стакана, я думаю, что и его видеть тоже не хочу. Возникает мысль вставить в одну из замочных скважин ключ, но я этого не делаю.

Плюхаюсь, наливаю, покачиваю стакан с красивой резьбой в пальцах и опрокидываю.

Поздравляю, Ника Билецкая, теперь ты официально алкоголична. Решаешь свои проблемы, запивая. Звучит как тост, скажите?

Но даже эта пиздец какая грустная ирония не влияет на исход. Выпив первый стакан, я наполняю еще раз.

Кручу, делаю два глотка, ставлю на стол и опять беру книгу, начинаю читать.

«В десять я понял, что футбол — моя причина жить. Но в двадцать пять мне казалось, что причина умереть тоже в нем…»

Когда в замочной скважине снова проворачивается ключ, я не удивляюсь.

Правда и книжку давно не читаю. Она лежит на столике, а я кручу в руках наполненный стакан. Жду… Не скажу вам, чего.

Это ебаный фарс. Чтобы понимать собственного мужа, мне не нужны автобиографии чужих людей. Только малолетняя идиотка могла вот так пытаться донести что-то жене. Хотя я была бы отбитой лгуньей (какой меня многие и считают), сказав, что она не достигла успеха.

Достигла. Я в ахуе от собственной дерьмовости.

Слышу, как Татаров заходит в квартиру.

Мне кажется, что ключи бросает так же громко, как сделала я. Это что? Знак, что я могу при желании успеть выпрыгнуть в окно?

Глупая шутка, но я улыбаюсь.

Прислушиваюсь к звукам в прихожей и не чувствую ни паники, ни угрызений совести. Я пообещала Паше, что разорву все контакты с человеком, ставшим таблеткой. Но после дозы его обезбола, мне нужно вколоть новую порцию личного яда.

Тим неспешно движется по коридору, а я не напрягаюсь ни от предстоящей встречи взглядов, ни от мысли, что придется разговаривать. Придется. Ну и что?

Он тормозит у арки в гостиную. Я ленюсь крикнуть: «меня там нет». Идет дальше, останавливается в дверях в свою спальню с кроватью-траходромом и несостоявшейся любовницей на кресле…