Мария Акулова – Мы (не) разводимся (страница 62)
Делаю глубокий вдох. Кажется, что из последних сил и через адскую боль.
— Виктория Борисовна, я вам чуть позже перезвоню. Параллельный звонок. Очень важный.
Скидываю в пустоту. Конечно, никакого звонка не существует. Сердце вылетает. Руки дрожат. Если возьму сейчас свой кофе — расплескаю.
Я замерла за шаг до признания: мне нужны не разговоры, а хотя бы какая-то капельница. Но вселенная быстро реагировала на мои запросы раньше. Теперь всё изменилось. Я ей надоела.
Слышу тихое покашливание за спиной, оглядываюсь.
Даже не сразу верю своим глазам, а когда верю, хочется смеяться. Это слишком даже для меня.
Я или шла к лифтам настолько невнимательно, или Пашиной Лики тут еще не было, но сейчас она стоит на расстоянии пяти-шести шагов за моей спиной.
Выглядит решительным олененком. Смотрит так, что меня тошнит. Только не от нее, а от себя — она как будто сдохнуть готовится. И она, блять, готова сдохнуть, если ради него.
— Что ты тут забыла? — Я не делаю вид, что не знаю её. Эта наивная сучка каждый гребанный день смотрела мои истории. Эта наивная сучка разъебала мне семью. Сейчас молчите, что это сделала я. Просто, блять, молчите.
— Мы можем поговорить, Вероника?
Если существует в мире более напряженный человек, чем я, — это бедняка-Анжелика. Она бледная, очень собранная и до крайности отчаянная. Сложно было прийти, малышка? Боишься, в волосы вцеплюсь?
Зря. Но я получаю удовольствие, уничтожая твои нервы. Ты мои не пожалела.
— Если пришла шантажировать меня беременностью, можешь сразу нахер. Я знаю, что он тебя так и не трахнул.
Яркие зеленые глаза на секунду расширяются от шока, потом утыкаются в пол. По бледному лицу идут красные пятна.
— Нет. Я хотела о другом… — Анжелика берет себя в руки и снова поднимает взгляд. Мне кажется, я нахожу источник своей разрядки.
Ты сама пришла, девочка.
Ну что ж, давай поговорим. Только потом не плачь.
Глава 31
Сейчас я ненавижу свой блог, потому что он доставляет только боль, но не пошутить хотя бы про себя по-злому тоже не могу. Если бы продолжала вести его, как раньше, на вечер у моей аудитории был бы откровенно топовый контент.
Пашина Анжелика сидит напротив меня в той же кофейне. Мы даже для виду что-то заказали, но обе не притронемся.
Я разглядываю ее, ощущая, как от груди по телу расходится анестетический холод. Ненависть ко всему миру собирается в одной точке, сосредотачивается на одном человеке. Я хочу уничтожить её. Мне кажется, этого будет достаточно. Я уже сейчас чувствую легкость в конечностях, которые все эти дни наливались свинцом.
А ещё я чувствую свое превосходство над девчушкой. Упиваюсь им. Не собираюсь вести разговор на равных. Хочу, чтобы ей было сложно. Плохо. Унизительно.
Мне ее не жалко.
— Мне не интересно сидеть и тобой любоваться, Анжелика.
Мой голос пропитан презрением. Им же лучится взгляд. Будь мне двадцать, и будь я в таких же условиях, наверное, язык бы узлом завязался — ни слова не смогла бы сказать. Но опять же… Комфорт этой дуры — последнее, что меня сейчас интересует.
По девчушке видно, что она настраивалась. И что я ей настрой сбила. Но что ж ты поделаешь? Уводить чужого мужика вообще сложно.
— Если смотреть ваш блог, может показаться, что вы — другая.
Первые же ее слова вызывают во мне слишком бурную реакцию. Совсем не такую, как мне хотелось бы. Защищаться должна она, а хочется мне. Взорваться. Разораться. Я выдыхаю и сдерживаюсь.
— Еще скажи, что ты — моя, а не Пашина давняя фанатка.
Всплеск храбрости в глазах девушки гаснет. Она опускает подбородок и прокручивает пальцами чашку. Видимо, ей нужно будет собираться для каждой фразы.
Ну и что же тут зацепило Пашу? Хотя черт… Я это вижу. Даже зубы поскалить не получится. Только в двадцать можно быть такой свежей, наивной, максималистичной и отчаянной. В тридцать — уже никак.
— Не фанатка, но мне нравился ваш блог. Я верила в то, что у вас с Павлом идеальная семья…
Меня кривит на моменте, когда она вслух произносит его имя. А держась за член тоже называла бы его «Павел»? Может еще и по отчеству? Ебаные ролевые игры с малолетками.
— Ты же не отсталая, чтобы верить в существование идеальных семей. У самой то…
Прохожусь взглядом по лицу. Отмечаю, что она напрягается сильнее, между светлых бровок две еле заметные складочки. Я могу пощадить, но не хочу.
— Вообще никакой. Сирота при дяде.
Знаю, что больно. Но мне — не лучше. У Анж сбивается дыхание, она снова смотрит в стол и сглатывает. Берет себя в руки, возвращается ко мне.
Не знает, что первый серьезный удар не доставил мне желаемого удовольствия.
— Вы обо мне узнавали? Приятно… — Девочка улыбается, как будто даже сглаживает. Я гашу желание вцепиться в волосы. Кажется, первый раунд закончился для меня констатацией собственного бессилия.
— Когда в штаны к твоему мужу полезут, можешь не узнавать…
Пожимаю плечами, парируя. Она закусывает губу и ненадолго отворачивается к окну.
У меня на кончике языка крутится идиотская тирада о том, как плохо уводить чужих мужей, но я молчу, потому что это будет звучать совсем бессмысленно. Об этом все вроде бы знают, но жены — по-прежнему не стены. Двигаются. Или обнаруживают в себе пробитые дыры. Как я.
— Я очень уважаю вашего мужа, Вероника. И люблю. — Анж возвращается взглядом ко мне. Я вижу, что она стала еще решительней. Это преодоление на каждом шагу, наверное, Пашу тоже зацепило. А меня от него воротит. Внутренняя дрожь выходит наружу. Я сжимаю под столом кулак.
— Мне зачем эта информация?
— Вам… — Она думает, потом улыбается и крутит головой. — Да, вы правы, незачем. Это моя проблема, вы тут ни при чем. Но вы же делаете ему плохо.
Анж замолкает, у меня внутри толчки на восемь балов. Я чувствую, как образовывается огромная трещина.
— Девочка… — Обращаюсь специально с презрением. Она его выдерживает. Это бесит ещё сильнее. Я не слепая, вижу разницу. Я ставлю свою гордость выше. Она — ею жертвует. Сука, неужели она правда лучше? — С чего ты взяла, что двадцатилетняя целка может рассказывать взрослому человеку, как ему себя вести?
Возраст — это самый уебищный аргумент, который может быть использован в споре. Я знаю. Я сама его ненавижу. Но сейчас использую, потому что что мне еще сказать?
На «целке» ее глаза опять расширяются. Я убеждаюсь, что угадала.
Однажды Паша уже «так сильно влюбился», что не побоялся трахнуть. Это была я. Во второй раз — нет.
Если она будет страдать, что это он мне рассказал… Я буду рада, пусть и ложь.
— Я смотрю со стороны…
— И ни черта не видишь.
Анж хочет ответить что-то тут же, но притормаживает. Я вижу, как сжимает губы и подбирает слова. Приняв решение — продолжает.
— Вы правы, Вероника. Я многого не знаю. Я уверена, что Павел не выбрал бы себе в жены плохого человека. Если он вас любит — вы этого заслуживаете, как никто. Это делает мне больно, но опять же… Это мои проблемы. Но вы же уничтожаете его…
Анж сильнее хмурится и смотрит мне в глаза. Я не хочу этого, но вот сейчас у самой в щеки бьет жар.
Надо встать и уйти. Сука, встать и уйти. Послать нахер. Назвать шлюхой. Пожелать подхватить что-то венерическое в постели с другим женатым и долго лечиться.
Но я сижу.
— Вы же лучше меня знаете, как для него важно играть… — Её тон меняется. Становится тише. Мне кажется, я чувствую в голосе слезы.
— А ты, я так понимаю, знаешь это лучше него…
Я могла бы гордиться своим колким ответом, но мне сейчас слишком плохо. Анж тихонько кашляет, мотает головой.
— Мне больно, что он собой жертвует…