Мария Акулова – Мы (не) разводимся (страница 52)

Безрезультатно пытаюсь свести ноги и скулю, а он продолжает двигаться, преодолевая сопротивление и чувствуя, как сокращаюсь.

Покрывает поцелуями ключицы. Прихватывает мочку уха и оттягивает, толкается, задерживается, снова двигается…

— Что мне сделать? — Пережив первый вал оргазма, я спрашиваю, доверяясь во всем.

Слышу:

— Просто будь со мной.

Просьба мужа врезается в сердце тысячей иголок. Я ранила его не меньше. И неважно, кто начал. Мы друг друга почти убили.

— Я с тобой.

Шепчу, а потом ищу губы. Паша кивает — это его благодарность, дальше мы опять разговариваем телами.

Его взрывает во мне. Пальцы скребут по камню, Паша собирает их в кулак и лупит, я шепчу:

— Тшшшшшш… — Как делал на диване он, и глажу по напряженной спине.

Его сперма выплескивается в меня. Я вспоминаю свои же жестокие сказанные в этой же душевой слова, переживаю приступ жгучего стыда.

Паша надежно обнимает меня рукой, дает поддержку, и утыкается лбом в плечо. Пытается отдышаться, я вместе с ним.

— Опять в душ? — Спрашиваю полушутя через несколько минут. Но Паша не улыбается в ответ. Ерзает головой на моем плече. Я скашиваю взгляд и вижу, что смотрит в одну точку. На виске вздутая венка. Мне становится страшно от мысли, о чем может думать. А вдруг это он не сможет меня простить, а не я его?

И еще страшнее.

Хочу что-то сказать, но горло предательски сжимается.

— Идем спать, Ник.

Паша не ждет согласия и не дает спрыгнуть самой. Подхватывает на руки и несет в спальню.

Расстилаем постель в четыре руки. Паша ложится на спину, забрасывает руку за голову. Я прижимаюсь к его боку и устраиваю бедро на живот.

Мне и страшно, и важно узнать, что у него сейчас в голове, но вместо этого я просто крепко обнимаю. Жмусь.

— Голова не болит? — Мотаю отрицательно. Слегка улыбаюсь в ответ на: — Хорошо.

Паша целует меня в лоб и приказывает:

— Спи.

Меня тут же начинает отключать, как по щелчку. Нырнуть в сон мешает зудящая на подкорке мысль. Я ее даже оформить не могу. Просто как будто забыла что-то важное.

Чувствую, что Паша шевелится. Поворачивается на бок и обнимает меня так же, как на диване. Зачем вообще переходили, если и тут будем прижиматься друг к другу, потому что страшно отпустить?

Сознание медленно отключается. Этому способствуют Пашины поглаживания. Его губы опять прижимаются к моему лбу. Правильно. им там и место.

— Я сказала, что не хочу детей, из-за нее. — Я слышу как будто со стороны, хотя и знаю, что слова скатываются в нашу постель с моего еле ворочающегося языка.

— А на самом деле хочешь?

— Я бросала пить таблетки. Думала, сделаю сюрприз, обрадую. Но быстро опять не получилось.

Паша вздыхает. Обнимает крепче:

— Утром поговорим, Ник. Спи.

Паша еще спит, когда я спускаюсь на нашу с ним кухню.

Чувствую себя странно, во мне нет радости, нет облегчения, нет понимания, что будет дальше, но то бешеное напряжение, которое копилось неделями, отпустило.

Я перестала ощущать нас с мужем соперниками по разные стороны баррикад. Только сейчас, кажется, поняла, что нас объединяет общая боль. И бороться нам тоже, наверное, логично было бы вместе, правда же? Конечно, если мы захотим.

Я завариваю себе кофе и ставлю чашку на стол, потом прохожу в гостиную и убираю почти пустую бутылку, складываю сброшенные наспех и потоптанные даже вещи.

С опаской в миллионный раз тяну свою же блузку к лицу, втягиваю воздух… Нет, Паша не мог чувствовать прикосновения другого. И слава богу. Я больше не хочу победить его в турнире силы ударов.

Забросив вещи в постирочную и вернувшись на кухню, пью кофе, осторожно наслаждаясь наступившим вдруг штилем. Когда слышу движение над головой — тянусь к плечу и тру покрывшуюся мурашками кожу. Паша проснулся. Каким спустится? Улыбнется? Что скажет? Вот сейчас может уже что-то спросит про моего другого?

А я верю его словам про его другую? Да. Я ему верю.

Я выходила замуж за честного. Но честные тоже могут путаться. А он кого брал в жены? Отчаянную. Точно готовую отчаянно мстить, а отчаянно же бороться?

Злую шутку с ним сыграла легкомысленная уверенность в непоколебимости собственной верности. Думать так приятно, но опасно. Построенный на этом мифе мир по щелчку пальцев может как-то утром превратиться в мир каждодневных выборов. Особенно больно, когда это случается с тобой в день выбора не в твою пользу.

Паша принимает душ, я успеваю допить свой кофе и сделать ему скрамбл. Стыдно вспоминать, когда он в последний раз чувствовал от меня обычную бытовую заботу. Я футболила его, как назойливую, ненужную псинку, даже не замечая этого, а может просто не желая замечать. Кошмар.

Слышу звук пружинящих шагов по лестнице, перекладываю лопаткой яйцо с томатами и зеленью со сковороды на тарелку. Натираю сверху пармезан.

Не осмеливаюсь оглянуться, когда Паша заходит на кухню. Он ненадолго тормозит в арке, потом идет не к столу, а ко мне.

Останавливается рядом, прижимается бедром к столешнице.

— Привет, — я вскидываю взгляд на секунду. Потом снова в тарелку. Не выдерживаю пока что долго смотреть в его глаза. Возможно потому, что у него такой проблемы нет. Мой взгляд он ищет.

Мне вообще кажется, что пусть увлечься другим человеком умудрился он, слабое звено нашей семьи — я. Смелости во мне ноль целых, ноль десятых. Моральных сил — на донышке.

— Привет, Ника.

Нервно улыбаюсь.

Я благодарна Паше за то, что он раз за разом обращается ко мне по имени. Это важно. Так в моей голове меньше обиженных вопросов.

— Выспался? — я снова смотрю мельком. Паша кивает.

Беру его тарелку и несу на любимое место. Он провожает взглядом, я возвращаюсь за приборами.

Открываю ящик и почти достаю, когда на мою кисть ложится его рука. Паша безмолвно тормозит меня и гладит.

— Посмотри на меня.

Он просит, а я пусть не уверена, что готова, но смотрю.

Как бы ни убеждала меня, первый же настоящий зрительный контакт всё равно делает больно. Мы ни черта не пережили. Для этого недостаточно испуга, откровений и секса. Самое сложное по-прежнему впереди. И я ни черта не знаю, чем все это для нас кончится.

Уверена, Паша читает все эти сомнения в моих глазах. В его я вижу спокойствие. Хочу перенять.

Муж улыбается. Тянется ладонью к моей щеке. Теперь я не дергаюсь и не пытаюсь отстраниться. Пальцы прижимаются к коже, я беру передышку длиной в три секунды. Закрываю глаза, выдыхаю, сглатываю.

— Я хочу, чтобы мы попробовали всё исправить по-честному.

— Что ты имеешь в виду под «по-честному»?

У меня сердце ускоряется. Я уже придумала не ту интерпретацию. Но сегодня хотя бы спрашиваю. Это ли не прогресс?

Паша опять мог бы улыбнуться, но остается серьезным.

— Только мы с тобой, Ник. Никого больше. Как бы сложно ни было — отрезать.

— Ты сможешь?

Паша не бросается тут же отмахиваться, высмеивать, легкомыслить.

Я чувствую его напряжение. Он несколько секунд действительно оценивает свои силы. Дальше кивает.

Он — спортсмен. Вся его жизнь — режим. Я верю в его силу воли.