Мария Акулова – Мы (не) разводимся (страница 49)

— Это массажистка.

Я не спрашиваю, поэтому Паше даже не приходится отвечать. Он просто смотрит мне в глаза, и я читаю в них «да».

Накрывает злостью. Хочу ударить, наговорить ужасных гадостей, проклясть его и их союз, но я держусь.

Мои два вопроса исчерпаны, но он не помешает мне задать третий.

— Ты спишь с ней?

— Нет, Ника.

— А что было?

Паша молчит. Сжимает губы. Тянет. Ему не нравится мой мазохизм. А мне кажется, что я просто жить не смогу с недосказанностью, правда и с досказанностью не смогу.

— Разговоры. Поцелуи. Я ее трогал.

Не выдерживаю правды. Опускаю голову и смотрю вниз. Немного приоткрываю рот, чтобы дышать было легче. Паша не двигается, его ладони так и лежат у меня на бедрах.

Пережив новый удар, возвращаюсь глазами к мужу:

— Понравилось?

Он молчит. На сей раз не ответит. Да я и не жду.

Паша тянется за бутылкой и стопками. Прижимается для этого своим телом к моему. Моя дрожь усиливается. Если для вас это важно: знайте, во мне сейчас нет отвращения. Только отчаянье, страх и боль.

Он наливает, вставляет стопку в мою руку и я без просьб опрокидываю. Мне нужна анестезия для продолжения нашей увлекательной игры.

— Я вас видела…

Признаюсь до того, как мы продолжим. По реакции Паши вижу, что он удивлен. Муж глотает залпом.

Бутылка опускается на пол, а не стол. Пустые стопки ложатся боками на диван.

Он взглядом просит продолжиться, слов я не жду.

— Приехала мириться после того, как мы поссорились и ты решил ночевать в городе. Увидела, как ты ее провожал… Утром…

Паша закрывает глаза и длинно выдыхает. По его скулам проходят волны. Не знаю, из-за чего злится. Из-за того, что так проебался, или что так поступил. Но ему, наверное, теперь чуть-чуть понятней причина моего изменившегося поведения.

— Почему не подошла? — когда Паша спрашивает, его голос звучит очень спокойно. После того, как сделал настолько больно, боится напугать? Над этим даже можно было бы посмеяться, но мне совсем не смешно.

— Струсила.

Кивает. Верит. Знает, что я трусиха.

Тянется к моему лицу. Сначала я дергаюсь в сторону, он притормаживает движение. Потом все же настаивает — медленно приближается и касается. Гладит. А я закрываю глаза и всхлипываю — все же захлебываюсь.

— Тишшшшш… — Он успокаивает. Тянет ближе, обнимает. Я позволяю мужу поцеловать себя в висок.

Это ужасно, но он для меня — все еще самый родной человек. Я не могу по щелчку принять, что предатель, перед которым нельзя открывать слабости. Мне нужна поддержка, он ее дает.

— Мы не спали тогда. Она вляпалась по глупости в историю, я забрал. Я мудак, что привез к нам, но мы не спали.

— А трогать понравилось? Что именно делал? Разглядывал? Раздевал? Ласкал грудь? Внизу трогал? Она кончала? А сосала?

— Ника…

Меня несет. Сама знаю, что спрашивать об этом не нужно, но затормозить не могу. Это делает Паша.

Сжимает ладонями мое лицо и отстраняет. Держит, заставляя смотреть в глаза неотрывно. И сам смотрит.

Мы больнее друг другу не делали, но и честнее, наверное, тоже еще не были.

— Было намного меньше, чем ты представила. Я в твоих глазах уебок, но я не мог так с в… — Он чуть не говорит «вами», вроде бы вовремя одумывается, но у меня дыхание уже сбилось. — С тобой и с ней.

— А что в ней такого? Объясни…

— Твоя очередь.

— Объясни, потом моя. Когда это началось? Ты изначально мне врал?

— Нет. Началось постепенно. Нужно было тормозить раньше, я передержал. Зацепило. Мне нужен был человек, с которым можно разговаривать, не боясь на каком-то слове подорваться. Мне нужна была вера и поддержка. С ней мы друг друга понимаем. С тобой у нас перестало получаться.

Я сама понимаю, что он всего лишь отвечает на мой вопрос, а не обвиняет, но мой разум сейчас тонет в бездонной бочке обиды. До него не докричаться.

— Я тебя предупреждала, Паш… Блять, я тебя предупреждала…

Злюсь так сильно, что размахиваюсь и с силой бью ребром кулака в мужскую грудь. Осознаю свое абсолютное бессилие — я его могу ногами избить, это не изменит страшного: он не развлюбится. Это с нами уже произошло.

— Предупреждала.

Муж подтверждает как-то обреченно, я отворачиваюсь и закусываю губу от досады. Сейчас мне нужно встать с колен, пройти в нашу спальню, собрать его вещички и отправить к так вовремя подвернувшейся фанатке. Но я сижу. А Паша прощупывает границы, которых между нами как раз никогда и не было.

Отпускает щеки, гладит шею, потом плечи и спину, дышит ровно. Сглатывает раз за разом.

Я ненавижу себя, но сейчас мне кажется, что его нахождение рядом — залог хотя бы какого-то спокойствия, а если уйдет — я рассыплюсь.

— Правда или действие, Ник?

Паша возвращает меня в ебаную игру через несколько минут. Я и ее тоже ненавижу, но говорю:

— Действие.

— Не хочешь говорить?

Мотаю головой. Хочу мстить. Жестоко. Если он спросит вот сейчас — буду врать, чтобы сделать ему хуже, чем он сделал мне.

Паша тянется за бутылкой. Стопки уже не трогает. Протягивает мне, я беру в руки.

— Пей, Ник…

Это чистой воды читерство. Он играет в поддавки, придумав для меня слишком легкое задание, но я не против. Запрокидываю голову, прижимаю к губам бутылку. Если сравнивать с первым глотком — этот не кажется таким уж обжигающе огненным. Жидкость стекает по горлу, я делаю еще один.

— Поделись.

Опускаю голову, смотрю на мужа. Я знаю, что он имеет в виду не «дай бутылку». Еще я знаю, что на второе действие не соглашалась. И что просьба его после грязного признания — верх наглости. Но вместо того, чтобы послать нахуй, я набираю жидкость в рот. Самбука греется. Я тянусь к Паше, он навстречу.

Ее положено поджигать. Мы поджигаем друг другом.

Это самый наш горький поцелуй. Часть самбуки оказывается в нем, часть во мне, часть течет по подбородкам, мы глотаем.

Я делаю вид, что хочу отстраниться, но Паша не дает. А я извращенно наслаждаюсь тем, что пусть влюблен он в ту, но хочет — меня. Сильнее хочет. До смерти хочет. Мучается. Иначе мы бы вот так не сидели.

Его руки сжимают мои ягодицы. Паша тянет мое тело ближе к своему. Я скольжу по футболке на его груди, царапаю плечи, глажу шею, ныряю в волосы. Он стонет.

Толкается раз за разом языком в мой рот. Уже трахает. Я уже разрешаю. Предателю, да. В этом вся боль и вся острота.

Тоже тихонько стону и даже не стыдно.

Тим вчера начал с того, что расстегивал пуговицы. Паша сегодня тянет мою блузку из юбки и только потом берется за те самые пуговицы. Его ладонь ложится уже на голую грудную клетку, он гладит кожу на ребрах большим пальцем, не отрываясь от моих губ. И я не прошу оторваться. Он накрывает одно полушарие, ласкает его. Потом второе.

Я не могу отделаться от мысли, а что делал с ней.

— Она тоже на коленях у тебя сидела? — Спрашиваю, отстранившись. Мужская рука замирает.

— Я не сравнивал тебя с ней, Ника. Не знаю, как это объяснить, но чувства разные.