Мария Акулова – Мы (не) разводимся (страница 47)

Даже если вы после этого до конца жизни будете считать меня падшей женщиной, поверьте, всё равно. Я знаю, что не пожалею.

Тим продолжает исследовать мои границы. Проезжается кончиком языка по ряду верхних зубов, я скольжу своим по доступной мне гладкой поверхности почти до уздечки. Это срабатывает спусковым, он всё понял — запретов сейчас нет.

Мужские руки съезжаю по моей спине, останавливаются на ягодицах и жадно сжимают. Натиск языка усиливается, мы пытаемся словить общий ритм.

Я слышу тихий, но такой искренний мужской стон, что сдержаться нет сил — впиваюсь в плечи ногтями. Трогаю его шею и въезжаю в волосы. Я всё угадала, наощупь он весь такой, как представляла. По вкусу — пьянящий. И я для него тоже, наверное.

Телефон Татарова снова жужжит. Настойчиво. Раз за разом. Это целая серия звонков, которые он игнорирует. Мы целуемся, не отрываясь.

Первой отдышаться решаю я. Когда подаюсь назад, Тим дает отстраниться. Его новый взгляд настолько вызывающий и пошлый, что я даже немного умираю от собственного желания. Соски больно трутся о кружево бра. Низ живота тяжелый. Я только из гордости не позволяю себе подвинуться ближе на его руках и потереться телом о тело.

— Так же, как думал? — Мне бы вскочить с колен, поклясться, что ошибка и никогда не повторится, но вместо этого я нагло спрашиваю и слишком жадно жду ответа.

— Лучше, Билецкая. В сто ебаных раз лучше.

Улыбаюсь и даже немного краснею. Снова тянусь к нему, мы целуемся. Сейчас мне не стыдно, не больно за брак. Я в сладком коматозе, хочу его продлить. Рука Тима ложится на мою грудную клетку. Он недолго греет кожу через ткань блузки, дальше начинает расстегивать пуговицы. Это страшно, я не уверена, что готова, но не торможу.

Он справляется с петлями одна за одной. Когда остается всего несколько — разрывает поцелуй и смотрит вниз. Мой пульс ускоряется, возбуждение растет. Мужчина разводит расстегнутые полы блузки в сторону, бесстыже пялится на грудь. Черное кружево ни черта не скрывает, а только подчеркивает.

Я не сдерживаюсь, все же двигаюсь ближе, упираясь промежностью в горячий бугор.

Татаров поднимает взгляд, усмехается, а я остаюсь серьезной.

Я знаю, что ты делаешь. И я тебе это разрешаю.

Говорю глазами, а потом закрываю их, чтобы чувствовать.

Мужская рука прижимается к ноющей груди. Он аккуратно взвешивает полушарие. Гладит, ведет вдоль края белья, ныряет под него, я стону.

Тим склоняется, прижимается губами к ключице. Высовывает кончик языка и лижет.

Во мне помимо воли всё же включается сравнение: с ним не так, как с Пашей. Не хуже и не лучше, а по другому. Я не знаю, что он сделает дальше, но не боюсь, а предвкушаю.

Слышу звон разбившегося хрусталя, когда в голове мелькает мысль, что первый — не всегда единственный. Хотя для меня это очень долго было реальностью.

Рот Тима двигается ниже. Уже обе руки ласкают мою грудь через ткань. Он не наглеет, хотя я вряд ли вот сейчас протестовала бы.

Часто дышу, получаю удовольствие, запрокинув голову. Как будто чувствуя, что не стоит, Тим пока не трогает губами шею. Пока это территория Паши.

Кружево съезжает с полушарий, горячий рот накрывает ареолу. Я несдержанно дергаю мужчину за волосы, закусываю губу и переживаю вспышку желания.

Измены происходят вот так? У Паши с Ликой тоже было похоже?

Выброс адреналина, дальше апатия, веселье, эйфория, желание добавить дозу риском?

Тим ведет языком по кругу, я ерзаю на его коленях. Накрывает оба полушария ладонями. Мнет и греет, а сам тянется назад к моим губам.

Я чувствую себя дико пьяной эмоциями, поэтому не анализирую, просто тоже тянусь. Мы целуемся влажно, он не оставляет в покое мои соски. Я трогаю лицо и шею.

В нас обоих разрастается шар желания. С каждой секундой ему становится все теснее внутри. Он должен лопнуть или сдуться. Но я тяну до последнего с решением. Тим тоже.

На этот раз первым отрывается он. Подается назад и бродит по моему лицо голодным-голодным взглядом. Он только попробовал, а хочет съесть. Это так сильно мне передается, что внутренности скручивает до боли. Я громко дышу и жду, он даже улыбается.

— Мечта сбылась у тебя? — Спрашиваю совершенно точно я, но звучу даже для себя непривычно. Я с ним другая. Паша со своей тоже.

А вместе мы еще есть?

— Почти.

— А обещал мои исполнить…

Я понарошку обвиняю Тима, но он очень быстро становится серьезным настолько, что я даже пугаюсь.

— Я шучу, — оправдываюсь, он дергано кивает. Продолжает гладить мою грудь и смотреть в глаза. Моя ладонь вжимается в его рубашку. Влюбленное в меня сердце вылетает.

— Хочу тебя, Ник. Поехали ко мне?

Глава 24

Возвращение в «семейное гнездышко Билецких» я оттягиваю, как могу.

Не потому, что занята. Нет. Я пытаюсь пережить собственный шок, привыкнуть к сочетанию отчаянья и гадливости.

Наверное, только проснувшись следующим утром в нашей с Пашей городской квартире, я окончательно осознала, насколько ужасно мы поступили со своей семьей. Мы ее просто предали. Она больше никогда не будет прежней.

На предложение Тимофея поскорей поставить точку в любых моих сомнениях (читай, переспать) я ответила отказом. И дело не столько в верности Паше, сколько в верности себе. Я не готова.

Из ресторана я поехала не домой и не к Татарову, а туда, где меня предавал муж. Не спрашивайте, что за мазохизм. Я сама не всегда понимаю, своими действиями пытаюсь запутать всё сильнее или разобраться.

В квартире было стерильно чисто, убрано, постель свежая. Ни инородных запахов, ни следов нахождения здесь посторонней женщины. Я с досадой даже подумала: вот бы и для брака существовал подобный клининг. В средствах мы с Пашей не стеснены, можем себе позволить. Но сами усилия прилагать, кажется, не способны или уже не мотивированы.

Мужу я написала только короткое: «останусь в городе». Сознательно не уточняла, где. Злилась, что не идет навстречу первым, не спешит мириться. Это же он — виноватый… А потом вспомнила, что я — не лучше, и в груди запекло. Стыдно перед ним, перед Тимом, перед родителями.

Прочитав Пашино: «в городе — это где?», вроде бы получила, что хотела — увидела, что он пока не равнодушен, а удовольствия ноль.

Сбросила ему наш адрес. Типа остроумно. Он прочитал и не ответил. Вряд ли заценил.

Я полночи крутилась, металась по постели и мыслями между мужем и не мужем. Не сравнивала, а страдала от обеих ситуаций. Тим знает, что в первую очередь я им пользуюсь, но это же не оправдывает мое скотство? А если он решит послать меня к черту, что это сделает со мной? Я привыкла. Я нуждаюсь. Я — сволочь, но он мне сейчас нужен, чтобы не сойти с ума.

А Паша… Что он делает, пока я — страшные глупости? Снова переписывается с ней? Или у него вольная на целую ночь и он не тратит время на трёп?

Я построила у себя в голове ладный образ жертвы, но этой ночью он для самой же разрушился. Мы с мужем одинаковые. Нам обоим нечем гордиться. И, пожалуй, если по-честному, обоим нечего друг другу вменить в вину, чтобы перебить собственную.

На протяжении следующего дня со мной на связь пытались выйти оба мужчины, но я обоих же поставила на паузу. Когда женщины устраивают день для себя, они имеют в виду явно что-то другое. Но мне не достались ни ноготочки, ни массаж, ни щебетание подружек. Только давящая звоном в ушах тишина, душевный паралич и ошалелый взгляд в ответ на любой шорох.

Домой я еду почти глухой ночью. Просто потому, что невозможно прятаться вечно.

Мне кажется, Паша при первом же взгляде всё поймет. С Тимофеем я делала всё сознательно, но это не значит, что быть уличенной мне не страшно.

Я не знаю, насколько сильно ему отзывается моя боль из-за его измен, но мне кажется, что боль в его глазах я просто не вынесу.

А еще я начинаю понимать, откуда в изменщиках столько щедрости. Мне тоже хочется искупить.

Подходя к дому, уже вижу, что в гостиной горит приглушенный свет. Это значит, что Паша дома и не спит.

По коже мурашки. Нам придется здороваться. Не получится прошмыгнуть в гостевую спальню, как хотелось.

Я дрожу внутри, пытаюсь победить в себе трусиху, поднимаясь на террасу и отмыкая двери.

Громко бью ключами о консоль. Громко разуваюсь.

Принюхиваюсь к себе, как будто на теле мог остаться запах Тима, его дурацкого кальяна, хотя я миллион раз терла кожу мочалкой и пенила волосы. То, что в кабинете казалось дико волнующим, сейчас — грязным и пошлым. Предательством.

Не знаю, как Пашка, но я явно не создана для измен. Привыкла быть чистенькой.

Сейчас саму от себя тошнит, мой максимум — хотя бы не отрицать реальность, я стараюсь ее принимать, проходя из холла в гостиную.

У мужа была возможность уйти наверх. Он ею не воспользовался.

Как я и думала, стоит мне увидеть Пашу — собственная реакция сбивает с ног. Я захлебываюсь в стыде, отвожу взгляд и бессознательно тянусь к горлу. Жму на кожу, чтобы не расплакаться. Мне плохо от мысли, что я — такое говно.

— Привет, — Паша здоровается, его взгляд блуждает по моему телу. Внешне он спокоен, что у него внутри — мне страшно узнать.

— Привет, — отвечаю сдавленно, смотря на журнальный столик перед диваном.

Он не тупит в телевизор, не гоняет в приставку. Не читает. Он просто меня ждет.

Он, бутылка самбуки и две стопки.