Мария Акулова – Мы (не) разводимся (страница 35)

— Вы — наша с мамой гордость.

Помимо воли на глаза наворачиваются слезы. Это потому что нервы слишком истрепаны. И потому что сейчас я особенно остро чувствую, каким ужасным ударом для этих людей станет наш с Пашей неминуемый крах.

Притворство выматывает, но и не пойти на День рождения свекра я просто не могла.

— Не знаем, за что, но нам с Викой достались лучшие в мире дети.

Отправляю свекру воздушный поцелуй. Он ловит и смеется.

— А внуки какие будут!!! — плоский, как доска, шуточный комментарий летит сбоку. Все реагируют на него смехом. А мы — Билецкие — смущаемся. Мне хочется огрызнуться за нас за всех в ответ, но сдерживаюсь.

— Будут, Володь. Будет время — будут внуки.

За нас с Пашей заступается отец, отвечающий одновременно и с улыбкой, и с нажимом. Я обожаю его еще сильнее. Смотрю на маму-Вику и кажется, что заживо сгораю от лютой зависти.

Она приподняла голову и смотрит вверх — на стоящего рядом мужа. Билецкие вместе уже тридцать пять лет. Они женились так же рано, как мы с Пашкой. И, в отличие от нас, смогли пронести любовь через всю жизнь. Я знаю, что бывало у них всякое: и сложности тоже, но никаких измен. Любовью же горят сейчас повзрослевшие глаза. А наши с Пашей чем? Усталостью?

— Ты не ешь, Ник…

Вздрагиваю из-за тихого замечания мужа. Он смотрит взволнованно, я быстро отвожу взгляд. Все уже выпили, а я зазевалась. Накалываю на вилку блинный конвертик и разрезаю. Если чтобы продолжать молчать, сидя рядом с ним, мне нужно жевать — ок. Я справлюсь.

Пашка вздыхает. Видимо, хотел чего-то другого, но это он зря.

После тоста мужа и ответных комплиментов его отца гости снова погружаются в свои дела. В ресторане собрались старинные друзья Билецких, родня. Все со всеми знакомы и сто лет не виделись. Поэтому общение практически не прерывается. До меня долетают шутки, смех, иногда я даже участвую в беседах, но наш с Пашей уголок все равно можно назвать самым тухлым. За нас это списывают на усталость и то, что молодежи не так чтобы интересно «старье». Мы же молчим о том, что дело далеко не в окружении. Мы умеем быть громкими, душевными. Просто настроение не то.

Доев свой блинчик, я откидываюсь на спинку стула и беру в руки бокал.

Скашиваю взгляд, сразу же ругаю себя за это.

Я вижу, как мобильный Паши вспыхивает экраном. Муж сначала смотрит на него, потом хмыкает и тянется, чтобы кому-то что-то ответить.

Готова биться об заклад: ей.

Меня продолжает трясти от боли, обиды и брезгливости каждый раз, когда она незримо врывается в мою жизнь. Но Паша этого не замечает. Он занят.

Вы спросите, что там в их переписке? Любопытно, да?

А мне нет. Мне страшно. Еще не читала.

И в соцсетях не искала всё по той же причине. В отличие от нее, влетевшей в мою жизнь без спросу, я в ее войти пока не осмеливаюсь.

— Что-то интересное? — Не сдерживаю ни раздражения в голосе, ни вопрос при себе.

Получаю в ответ удивленный Пашин взгляд. Его губы всё так же улыбаются, а меня скручивает от мысли, что достаются объедки с её стола. Началось же все с того, что она подъедала. Сучка.

— Тим пишет.

Сначала у меня ускоряется пульс. Это из-за упоминания имени. Потом на первый план снова выходит жгучая ревность. Рвется: «покажи». Не доверяю. Еле сдерживаюсь.

Паша смотрит и ждет, я смаргиваю, прокашливаюсь.

На тот букет я ответила Татарову «спасибо, но не стоило», он — просто парой смайлов. Подозреваю, это значит, что ему виднее.

Цветы давно в урне. Мы друг другу не докучаем. Но и из головы не выбросили. Во всяком случае, я — нет.

— Он подъедет.

Паша произносит, я вскидываю испуганный взгляд.

— Зачем?

Складочки между бровей мужа означают, что мою реакцию он заметил. Только о причинах вряд ли догадывается. Если у нас что-то случится — для него это будет двойной удар. Очень жестокий.

— Обсудить кое-что. Я отойду…

Беру себя в руки и пожимаю плечами. Произношу сдавленное:

— Отходи…

Сознательно стараясь задеть безразличием. Паша вздыхает. Тянется к моему лицу, я уворачиваюсь.

Он почти меня не касается в последнее время. Я не даю.

Зачем-то встряю в ненужный мне разговор с сидящим рядом товарищем Пашиного отца. Он удивлен внезапным вниманием замкнутой соседки, но не жадничает. Я слушаю не особенно интересный и совсем не нужный мне рассказ, но постепенно втягиваюсь. Даже смеюсь со всеми. Когда Паша поднимается и идет в сторону выхода, провожаю его взглядом.

Гашу желание увязаться следом. Зачем? Чтобы убедиться, что к нему приехал именно Тим? Или чтобы его увидеть?

Дура какая…

Мотаю головой, беру сумочку и тоже встаю, чтобы прийти в себя в уборной.

Провожу там минут пять. Вернувшись в наш зал, на входе встречаю Викторию — Пашину маму. Она гладит меня по плечу и заглядывает на дно глаз.

— Всё хорошо, малышка? Ты немного бледная…

У меня сжимается сердце. Хочу обняться и на ухо во всем признаться, но не стану. Она не заслуживает. И она может не выдержать.

Поэтому просто улыбаюсь и киваю.

— Да, ма. Спасибо. Много работы, замотана слегка.

— Дети-дети…

Мама Паши по-доброму журит, а потом все равно обнимает. Позволяю себе впитать хотя бы капельку ее энергии и тепла. Не хочу отпускать, смотрю на наши с Пашей пустые стулья. Мне кажется, даже они выглядят унылыми.

Дальше — поворачиваю голову ко входу, вижу двоих, вспыхиваю.

— Сердечко почему так взвелось? — Виктория Борисовна все замечает. Отстраняется и берет в руку мою кисть, она считает мой пульс, а я смотрю, как муж возвращается не один.

И у меня, кажется, есть для себя же две новости. Хорошая: сегодня он мне не соврал. И плохая: в просторном зале становится тесно. Оба мужчины ищут взглядом меня. И оба же находят.

Тим усмехается и кивает, я опускаю взгляд.

— Как влюбленная девочка, малышка. Даже покраснела. Не думала, что через десять лет такое еще возможно…

Виктория смеется, а я только и могу, что выдавить из себя кислую недоулыбку. Она подумала, что это реакция на ее Пашу, а это…

Мы возвращаемся к столу в обнимку. Подходим к Билецким и Татарову, когда Паша представляет своего агента отцу.

Гостеприимный Александр Павлович, конечно же, приглашает гостя за стол. Я молюсь, чтобы Тим отказался. Пусть у него будут дела.

Но вместо этого слышу:

— Если место найдется… — Знакомый голос отзывается вибрацией в грудной клетке.

Мы встречаемся взглядами, меня снова бросает в жар, во взгляде Татарова я вижу как будто язычки пламени. Потянуться хочется. Поиграться. Но знаю, что не стоит. Будет ожог.

Но это лирика, а важно другое.

Место для гостя, конечно же, находится. Я опускаюсь на свой стул, Тим садится напротив.

— Тимофей, вот честно, я до сих пор помню, как уговаривал этого дуралея пойти на первую тренировку… — Рука Александра Павловича взлетает в воздух. Отец треплет сына по кудрявой голове. Паша не уворачивается, улыбается по-мальчишески, позволяя. Видно, что ему приятно.

А я боюсь, что эта картина нормальности, которой больше никогда не будет по-настоящему, надолго запечатлеется в памяти. Она уже в очередной раз разбивает мое медленно умирающее сердце.

Семейное веселье выглядит слишком притягательным. Мой муж — по-искреннему счастливым. А мне приходится торговаться с собой же, потому что вот сейчас очень хочется заняться самообманом. Закрыть на все глаза.

Чтобы стало легче, а искушение не таким сильным — я отвожу их от Паши, упираясь взглядом в стол.