Мария Акулова – Мы (не) разводимся (страница 26)
Подгоняемая страхом встретиться с Пашей, я почти сразу захожу на этаж ниже. Сползаю уже тут по стене. Сумочка бьется о пол, я зачем-то достаю из неё телефон.
Это всё моя уебищная привычка. Телефон в ладони нужен мне для чувства контроля над своей жизнью.
Но сегодня не работает. Я могу его сжать до боли в пальцах, раздавить, проглотить, но это не остановит взбесившуюся планету. Крутится или она или моя голова. Не знаю. Но чувство такое, как будто меня отторгает, хочет сбросить.
Как издеваясь, на меня лавиной начинают одна за другой сыпаться реакции на наши с Пашей вчерашние истории. Люди просыпаются. Боже, можно мне заснуть?
Я как дура смотрю на экран и вспоминаю слова Татарова, которым вчера не придала значения. Как и словам Томы. Как и собственным глазам. Я предпочла поверить ему.
Моему идеальному мужу. Первому и единственному. Мужчине и предателю.
Дыхание учащается, зрение теряет фокус. Секунды до истерики прошли.
Вы подписаны на Нику Билецкую — счастливую жену успешного футболиста? Тогда у меня для вас плохая новость: кажется, Ники Билецкой больше не существует.
Глава 14
После увиденного я меньше всего хочу встречаться с Пашей. Впрочем, я не готова сейчас встречаться ни с кем.
Домой не возвращаюсь, туда может приехать он.
Действую на автопилоте. Мне нужна темная берлога, тест на беременность и чтобы никто не трогал. Это мой набор необходимых условий выживания, а выжить я хочу.
Заезжаю в аптеку, бронирую номер в рандомной гостинице на ненастоящее имя. Достаю из подлокотника зеркальные очки, закрывающие пол лица и, что самое важное, — глаза. Пишу Ирише, что сегодня у меня форс-мажор и все дела переносятся. Вру и ассистентке и, наверное, себе, что на завтра. Хотя справлюсь ли — понятия не имею.
Но прежде, чем что-то сделать, мне нужно подумать, осознать, пережить первую боль. Я с детства помню, что это правильно. Мои родители так не умели. За них было стыдно. Я хочу быть другой.
Постоянно жужжащий телефон сейчас раздражает настолько, что хочется разбить о стену, но я просто откладываю его на пол, ложась на красиво застеленную не нашу с Пашей постель.
Обнимаю себя руками, закрываю глаза.
Мне по-прежнему больше всего хочется заснуть. Проснуться с осознанием, что приснилась глупость. Но я не могу физически. Меня колотит. Выбрасывает из сна в реальность.
Я вспоминаю каждый наш с Пашей разговор об этой девочке, прокручиваю его слова и чувствую себя катастрофической преданной дурой.
Ножом в сердце врезается осознание: пока я ждала его возвращения, корила себя за дурацкий поцелуй с Татаровым, думала, насколько ценю нашу любовь, он просто трахал другую.
Прячу лицо в руках и вот сейчас наконец-то долго и надрывно плачу из жалости к себе.
Паша возвращается домой ближе к девяти. Я узнаю это по входящему звонку от мужа.
Принял душ, отдохнул после одной и перед другой…
Думаю об этом и обида вперемешку с ненавистью подкатывают к горлу тошнотой. Меня вот уже три часа укачивает так, как будто выбросило в шлюпке в штормовой океан. А в его мире всё по-прежнему заебись.
Тянусь за телефоном, когда Паша звонит во второй раз.
— Алло…
— Привет, ты не дома? — В его голосе — ничего необычного. Он спокоен и тих. Я слышу надлом и напряжение. Он всегда такой, если мы в ссоре или волнуется. Всегда, если хочет извиниться.
А я теперь думаю: она у него первая или раньше тоже были? Я же очень глубоко ушла в свой успех, спокойно могла проворонить…
Закрываю глаза и сглатываю.
— Нет. Я у Ули.
Вру так же легко, как он врал мне. Вроде бы уже всё равно, а внутри остался страх, что не поверит.
Паша молчит. Раньше я поставила бы на то, что хмуримся. Сейчас делать ставки не пытаюсь. Как оказалось, я его совсем не знаю.
— Девять утра, Ник… Зачем?
Голос Паши становится еще тише. Вопрос — прямо-таки осторожным. У меня опять разбивается вдребезги из-за него сердце. К чему это волнение? Зачем эта забота? Какого черта ты вообще после нее ко мне приехал? Что я сделала тебе настолько ужасного, что даже честности не заслужила?
Я не озвучиваю все эти вопросы просто потому что сил не хватит окунаться глубже в его ложь.
— Очередной мудак. Изменил. Уля раздавлена. Я с ней побуду… До утра.
Я не спрашиваю, а просто выталкиваю из себя заготовленную версию. Чувствую Пашино недовольство через телефонную трубку. Если попробует выступить против — я взорвусь, но он вздыхает, сдаваясь.
— Прости меня, что уехал. И за то, что наговорил.
— Ты остыл? — Его извинения звучат как издевательство. В моем вопросе — скрытый смысл, который он в жизни не поймет. Он не особо-то прятался. Неужели я для него — настолько недалекая дура? Таскал бы хотя бы в гостиницу…
От собственных ужасных мыслей мутит. Еще сильнее от Пашкиного:
— Да, остыл. Если я подъеду к Ульяне — выйдешь?
— Нет. Ей плохо, не хочу одну оставлять.
На линии — пауза. Раньше я подумала бы, что делаю мужу больно. Сейчас знаю: по-настоящему больно мне делает он.
— Я хочу посмотреть на тебя. Увижу — уеду.
Я жмурюсь и закусываю губу до крови, лишь бы не завыть.
— Не нужно. Завтра увидимся, ты сегодня свободен.
От дурацкой шпильки напоследок не удерживаюсь. Скидываю и бросаю телефон обратно на пол.
Вою в руки от боли и ничтожности. Душа так болит, что хочется выдрать с мясом. Хочу чтобы они слушали этот ужасный вой, а не я.
Я уверена, что Паша не позвонит Уле, не приедет, просто потому что ни телефона не знает, ни адреса. Ему похуй на моих подруг. И я впервые настолько этому рада.
За следующий час я выплакиваю больше слез, чем за всю нашу с Пашей семейную жизнь. Мне хуже, чем когда-то было на дне депрессии.
Сейчас я на вершине. Реализована. Успешна. Моя жизнь наполнена. Но достаточно было одного утра, чтобы шандарахнуться в лужу, а потом протащиться по ней, содрав всю кожу о скрытые под грязной водой булыжники.
Я силой отталкиваю себя от постели и плетусь в ванную. Писаю на тест и откладываю.
Смотреть на свое отражение в зеркале страшно. Мне кажется, я постарела. Это невозможно будет скрыть. А я хочу.
Мне почему-то так важно всё скрыть… Ебаная во всем отличница Вероника…
Тебе интересно было увидеть, как выглядят жены, которым изменяют? Нет? Да похуй. Всё равно смотри.
Меня снова накрывает, я отворачиваюсь от зеркала, жую многострадальную губу, смотрю в потолок, но это не помогает избавиться от слез. Пока их много.
Чувствую себя порченой, пачканной, преданной, не хочу быть такой.
От звука сработавшего таймера вздрагиваю. Смотрю вниз и выдыхаю: я хотя бы не беременна.
Но облегчение длится секунду, а дальше снова начинает душить тоска. К чему были разговоры о ребенке? Он хотел всё и сразу? И меня, и её? Или он так пытался меня проучить? А может самоутвердиться? Я не даю, а она даст?
От бессмысленных вопросов пухнет голова.
Я выбрасываю тест в урну и возвращаюсь в спальню номера. Ругаю себя, что не додумалась купить в аптеке снотворное, выйти ещё раз я себя не заставлю, поэтому звоню на рецепцию. Они с радостью исполняют прихоть за доплату. Я читаю инструкцию много-много раз, пока разбираюсь, как не устроить себе передоз. Пью разом несколько таблеток, а потом молюсь Богу, в которого не верю достаточно сильно, чтобы помог заснуть.
Он сжаливается, я засыпаю. Но хотела бы на неделю, а возвращаюсь в реальность, когда на горящих красным часах над зеркалом 23:11.
Боюсь, даже день сейчас тот же. Движусь по кровати, как заторможенная. Пользуюсь тем, что боль пока не проснулась. Без нее так хорошо… Тянусь к телефону. Паша еще дважды звонил с интервалом в пару часов. Сейчас это вызывает нездоровую улыбку. Может ему консьерж сказал, что видел меня? Если да — будет забавно.
Еще он писал:
— Я не передумаю.