Мария Акулова – Мы (не) разводимся (страница 25)

От ироничного вопроса я ненадолго немею. А Паша пользуется тишиной.

Разворачивается, подходит ближе, но уже не касается.

Я запрокидываю голову и смотрю в глаза. Знаю, что Паша не способен ни на недопустимую для нас двоих грубость, ни тем более сделать мне физически плохо, но по коже всё равно озноб.

— А я думаю, с чего, блин, вдруг. Боюсь поверить, что нас реально отпустило. Две недели — ни одной ссоры. Счастье в глазах, про любовь говоришь…

— Паша, не надо…

Сейчас ненавижу наши десять лет знания друг друга и умения читать мысли до произнесенных слов.

Муж занес несуществующую вазу и сейчас разобьет.

— А это супер-план…

Жмурюсь, но быстро распахиваю глаза. Смотрю и впитываю: злость, разочарование… В голове несется: и это ты еще не знаешь, что сегодня произошло…

— Что должен сделать «хороший» агент, Ник? Устроить меня красивым командным брелком в Эмираты? Так тебя больше устроит? Тебе — Дубай Молл, мне — звание личного пуделя шейха?

— Замолчи… Пожалуйста…

На эту мою просьбу Паша внезапно реагирует.

Не отводит взгляд. Не теплеет. Он вылил помои нам на голову, но пока не жалеет. Паша облачил в слова то, чего реально боится. А я знаю, что бояться надо не этого. Только чего — не скажу.

Грудная клетка мужа высоко вздымается. Он дышит неспешно, но как будто огнем. Если потянусь к нему — с вероятностью пятьдесят на пятьдесят смогу потушить или разжечь сильнее, но просто не рискую.

— Я не понимаю, в какой момент ты решила, Ника, что замужем за своим карманным псом. Я люблю тебя. И уважаю. Но исполнять прихоти без объяснений не буду. Может ты считаешь иначе, но у меня тоже мозг на месте. А твое хочу может слишком дорого мне стоить…

Я не знаю, что ответить. Немею. Слежу, как муж разворачивается и идет к двери, которую мы даже замкнуть не успели.

Берет ключи от машины, обувается.

В доме есть гостевые спальни. Если мы не хотим разговаривать и находиться рядом — можем себе это позволить. Но сейчас он хочет оказаться подальше. А я даже обиженной стороной себя чувствовать не могу.

Паша встает, мы встречаемся взглядами.

Снова трещим по швам, но я боюсь, а не злюсь.

— Переночую в городе.

— Паш, не надо…

Моя просьба Пашу тормозит, но буквально на несколько секунд. Решение он не меняет.

— Хочу остыть.

После отказа дверь закрывается, я остаюсь в нашем доме одна.

Я до последнего верю, что Паша остынет и вернется. Понимаю его желание побыть наедине с собой, но проведенные порознь ночи, когда мы в одном городе, кажутся чем-то разрушительным. Сколько нужно, чтобы прошла первая злость? Час? Два?

Я жду. Сначала — сидя на диване в гостиной. Дальше — уже лежа в нашей постели. Проваливаюсь в липкий сон ближе к трем. Там намешано всё: целуюсь с Татаровым, потом с Пашей. Оправдываюсь перед одним и вторым. Всё это видит Тома. Мне нужно найти акулу. Кошмар. Я не могу найти акулу. Просто кошмар.

Проснувшись с колотящимся о ребра сердцем, я понимаю, что нырять обратно в то же болото не в состоянии. Ещё хуже становится от осознания, что Паша не вернулся.

Я сворачиваюсь клубком и смотрю на его даже не примятую головой подушку. В итоге тяну на себя, вжимаюсь носом и коленями. Домработница меняла постельное белье два дня назад. Оно свежее, но я убеждаю себя, что пахнет Пашей. Это должно успокоить, но не действует.

На телефоне — ни входящих, ни сообщений. Это от мужа. От остальных… Мне не интересно. Всё, что я сейчас чувствую к Татарову, — это злость. Хочу, чтобы он исчез из нашей с Пашей жизни.

Представления мужа о моих мотивах попросить отказаться от сотрудничества с Тимофеем задели очень сильно. Больно вспоминать, как он быстро списал мою искренность на корысть. Больно знать, что он по-прежнему не доверяет мне. Ждет подвоха. Ищет его. Но чего совершенно точно не хочется — это лелеять обиду.

Две недели, которые он так легко перечеркнул, для меня были слишком ценными и показательными. Я хочу остаток своей жизни провести вот так. Ради этого я готова на многое.

Спать больше не ложусь. Принимаю контрастный бодрящий душ, привожу себя в порядок, одеваюсь. Сажусь за руль и выезжаю из поселка.

Считайте, не спала всю ночь, но чувствую себя абсолютно живой. Мне кажется, что когда Паша ехал за мной в клуб, переживал что-то подобное. Подгоняющий страх, нетерпение, эйфорию.

Постоянно проверяю время, как будто куда-то опаздываю. Хотя на самом деле опоздать просто невозможно. На часах шесть утра.

Улыбаюсь своим мыслям: Пашка там, наверное, спит. Я по-особенному люблю его вот таким — красивым и беззащитным. Он думает, что приятно удивлять умеет только сам? Ни черта. Я тоже умею.

Паркуюсь под домом, захожу в подъезд и здороваюсь с консьержем. Я бываю здесь редко, списываю удивление мужчины за стойкой на это. Пересекаю холл и направляюсь к лифтам.

Сама не знаю, почему так не терпится поскорее оказаться внутри квартиры, но даже руки подрагивают, как будто мы с Пашей долго не виделись.

Ступаю в кабинку и переживаю легкое головокружение, когда лифт трогается с толчком.

Оказавшись на этаже, вопреки любой логике замедляюсь. Делаю неспешные шаги, с улыбкой смотря на дверь нашей счастливой семьдесят седьмой квартиры.

Семерка — любимый Пашин номер. Во всех клубах он седьмой.

Сначала думаю, что шуршание мне чудится, но через секунду понимаю, что действительно слышу щелчки.

Хмурюсь и замираю. Слушаю, как раз за разом проворачивается наш с Пашей замок. Дальше же зачем-то ступаю в ведущий к другим квартирам коридор. Разворачиваюсь, пячусь, прислушиваюсь.

Я никогда не думала, что голос мужа может сделать так больно. А он может.

Я слышу тихие-тихие слова, похожие на воркование. Так он разговариваем обычно со мной. Дальше — такой же тихий смех.

Его… И не его.

Шагаю за стену. Прижимаюсь к ней лбом и пальцами. Скашиваю взгляд, хотя, наверное, делать этого не стоило бы.

Я узнаю золотистую макушку и миловидный профиль.

Девочка шагает от двери и с улыбкой следит, как Паша замыкает нашу с ним квартиру.

— Я сама спущусь…

Она светится, одновременно стесняясь и излучая обожание. От переизбытка её искренних эмоций меня сносит и тошнит.

Прижимаю ладонь ко рту. Даже не знаю, это чтобы не вырвало или чтобы не выдать себя звуками.

Вижу, как к ней подходит Паша. Мой, блять, Паша.

Смотрит вниз — на ключи. Если протянет — меня всё же стошнит. Но он бессознательно жалеет. Только так… На полшишечки.

Я слышу треск своей души, когда муж поднимает взгляд на девочку и улыбается, чувствую пульсирующие толчки вытекающей из образовавшихся разрывов жизни. Мне кажется, я окунаюсь с головой в кипящий котел.

— Я провожу.

Паша подмигивает своей преданной фанатке, подбрасывает ключи и прячет в кармане джинс, кивает на лифты. Его очаровательная болонка даже не пытается сопротивляться.

Они направляются к кабинке, в которой приехала я. Там пахнет моими духами, но она перекроет их своими. Паша даже не почувствует.

Они ещё о чем-то говорят. Смеются. А у меня из-за шока закладывает уши.

Не знаю, зачем делаю это, но по прошествии минуты подхожу к ведущему во двор окну. Они уже внизу. Он вызвал ей такси.

Боже, ублюдом.

Вслед за болью накатывает злость. Хочу их уничтожить. Зайти в квартиру, содрать постель. Разбить все вазы, выбросить из окна плазму. Хочу, чтоб ей на голову.

Прежде, чем сесть в машину, его кукла привстает на носочки и клюет моего мужа в щечку. А у меня в голове один единственный вопрос: кто из нас лучше сосет?

Чувствую себя растерзанной в клочья. Осознаю, что нахожусь за несколько секунд до истерики.

В лифт не сяду, в квартиру тоже не зайду. Видеть сейчас Пашу я просто не могу. Пересекаю коридор, толкаю дверь на пожарную лестницу. Свежий воздух не помогает, хотя я глотаю его до боли в легких, перегибаясь через ограждение.