Мария Акулова – Мы (не) разводимся (страница 23)
— А если мне хочется, то что?
Тим спрашивает в губы, меня накрывает третьей той самой волной.
— Я закричу.
Предупреждаю шепотом, чувствую, что он улыбается. Совсем не боится.
— Один раз живем, Ник. Просрать нельзя.
Тихие слова звенят в ушах, когда я впервые за много-много лет чувствую на своих губах не губы Паши.
Наполняю ладони холодной-холодной водой и выплескиваю в лицо. Это уже далеко не первая попытка окончательно себя же отрезвить. Пальцы немеют, тело дрожит, но пока не получается.
Я зачем-то вскидываю взгляд в зеркало, вижу себя — склоненную над умывальником в пустой уборной, вспоминаю события пятиминутной давности и по позвоночнику прокатывается волна жара. Все усилия насмарку.
Под коленками слабеет. Я с силой хватаюсь за пьедестал раковины одной рукой, а вторую кладу на шею сзади, чтобы выбить шок шоком, но кажется только глубже в него погружаюсь.
Цепенею. Вспоминаю.
Губы горят, я помню настойчивость мужского рта и рук.
Когда Тимофей прижался к моим губам, мозг кричал, что нельзя позволять, что не хочу, но утверждать, что мое сопротивление было образцовым, не повернулся бы язык.
Как для человека, который ничего не хотел, я слишком отчетливо запомнила всё до мелочей. И вот сейчас не могу заставить себя почувствовать отторжение. Ненавижу себя, ещё больше — его. Но сам поцелуй…
Он плотно держал за бедро и затылок. Я царапала грудную клетку через ткань. Чувствовала кончик незнакомого языка на сжатых до онемения губах. Знала, что он хочет расслабить их, чтобы пустила внутрь. Хочет попробовать.
Я убедила себя, что позволила исключительно, чтобы он потерял бдительность и ослабил хватку. А потом… Вспоминаю, как сплелись языки, гортанный короткий мужской рык, болезненно впившиеся в кожу пальцы и меня бьет током. Даже дергаюсь. Вижу это в зеркальном отражении.
Мотаю головой, хочу забыть, жмурюсь и снова опускаю руку под холодную воду. Ладони печет воспоминаниями о прикосновениях к нему. Я чувствую себя отравленной. Мне мерещится запах Татарова. Будто им просочилась одежда, пахнут волосы, пахну я… Даже принюхиваюсь. Чуточку тошнит. Я перебрала опасных игр.
Снова ныряю в воспоминания. Его язык хозяйничал во рту, рука съехала от затылка до шеи, сжала, большой палец гладил с нажимом. Я чувствовала себя схваченной за холку кошкой. Я всё позволяла. По спине он спустился к бедру, вдавил мое тело в свое, игнорируя протест и мычание.
Мне далеко не шестнадцать, чтобы сомневаться, что именно почувствовала, когда это случилось. Его желание отозвалось собственной слабостью и ужасным вопросом: а может сдаться?
Это и отрезвило.
Я помню, как толкнула Тимофея в грудь, как замахнулась, но рука повисла в воздухе. Осознание, что он готовился к этому, ударило пощечиной уже меня. Не хочу знать, как в процентах соотносил вероятность того, что расстаю и отбрею.
— Давай словами. — Татаров улыбнулся, а у меня бешено пекли губы и жгло в груди. Мы дышали одинаково быстро.
— Урод, — я прошипела, меча глазами молнии в никуда, но уже видя силуэты и даже намеки на эмоции.
Он — доволен. Я — просто в ахуе.
— Я хочу тебя, Ника. Пиздец как. Знай.
За вот эти сухие, отрывистые, но произнесенные очень четко слова я ненавижу его еще сильнее. Единственное, чего хочу, это забыть их. А они, как назло, намертво впечатались.
— Пошел к черту.
Я дернула руку и с остервенением начала тереть губы, кривясь. Хотела его унизить. Знала, что получилось.
Не сплюнула только потому, что не была уверена в готовности уничтожить.
— Я не имею дела с мудаками. Привести на праздник одну и рассказывать другой, что пиздец как её хочешь… Ты думаешь кто-то с тобой после этого свяжется?
Я сознательно смолчала о том, что эта другая — жена важного клиента. Это явно не сработало бы. Паша его не тормозит. Впрочем, упоминание той самой Инги Тимофея тоже не проняло.
Моя рука упала и сжалась в кулак. Он хмыкнул.
— Тебя задело, что пришел с другой? Приятно.
Еле сдержалась, чтобы не шагнуть ближе и не толкнуть со всей дури в грудь.
— Больше никогда ко мне не подходи. Попробуешь — пожалеешь. Надеюсь, понял?
На не слушающихся ногах обошла горячую, как печка, и опасную, как упавшее вдруг солнце, преграду.
Наощупь нашла свой телефон и сумочку, ударила по стене там, где включатель.
Свет, конечно же, зажегся.
Мне не нужно было оглядываться, но я не сдержалась.
— Что? — от спокойного, ироничного и даже озорного взгляда Тима изнутри взорвало. Захотелось вернуться и расцарапать лицо, а на вопрос ответить глупой грубостью.
— Таким, как ты, даже руку подавать нельзя.
Я попыталась зацепить побольней, Татаров только шире улыбнулся.
— А кому можно? Твоему Паше? А вдруг он не лучше?
— Он лучше тебя во всем.
С этими словами я вышла из игровой и хлопнула дверью.
В зал вернуться не смогла — меня вело. Поэтому направилась в уборную. Повезло, что в ней — никого. Я на максимум включила холодную воду, поставила ладони под струю и наклонилась.
С тех пор прошло не меньше десяти выплесков воды на кожу. Мне кажется, что до момента, когда смогу вернуться в зал, остается еще немного. Пара минут наедине с собой — и я возьму себя в руки.
Но времени мне не дают. Дверь открывается, я оглядываюсь. Вижу, что это Тома. Сразу и хорошо, и плохо. Переживший жестокий стресс мозг рад видеть знакомого человека. Мнительная стремящаяся к идеальной белизне собственной репутации Ника — вовсе нет. К Нике могут возникнуть вопросы. А Ника к ним не готова.
Достаю из косметички салфетки, гидрофильное масло, карандаши — для губ и для век, тушь, румяна. Хвалю себя за предусмотрительность.
Успеваю даже немного в порядок себя привести, пока Тома пользуется одной из кабинок.
Они не близки с Алисой Астаховой. Просто Лисёна — не жадный, добрый и общительный человек. Уверена, от Алисы Томе нужно в первую очередь то же, что и от меня, — волшебный рецепт создания успешного блога. Но в наших силах только дать человеку возможность изучить пример с близкого расстояния. Не больше.
Тома становится рядом со мной и моет руки, когда я обвожу контур горящих огнем губ. Мы с ней давно поздоровались, но почти не общались. Каждая была занята своим.
Сейчас тоже улыбаемся, но с болтовней не спешим. Почему Тома молчит — я не знаю. Но сама просто напросто не могу собраться. Думаю о том, как вернусь в зал. Как снова встречусь там с Татаровым.
Будете смеяться, но в данный момент я даже благодарна ему, что не позволил залепить себе пощечину. Это превратилось бы в скандал, а он мне совсем не нужен.
— Как тебе праздник? — Я слышу в тоне Томы нотки истеричного недовольства. Это царапает. Заниматься поиском неидеальностей в идеальном дне Алисы я точно не стану.
— Великолепный. Давно так не веселились с Пашей…
Зачем колю — сама не знаю. Это всё не прошедший стресс. Но вижу по лицу Томы, что ответ её задевает.
— Я вокруг этого же агентства два месяца круги наматывала. Любые деньги предлагала. Они отказались браться. Конечно, кто такой Артур Костин рядом с Астаховой…
Не хочу это слушать, но приходится. От Томы несет алкоголем и завистью. Невовремя думаю, насколько сильно пахла им же в той комнате сама. А чем еще? Ревность? Жмурюсь, мотаю головой.
Когда открываю глаза, ловлю в зеркале внимательный взгляд с легким прищуром.
Опускаю свой — пена давно смыта с пальцев Томы, но она их из-под воды не забирает. А хочется, чтобы не медлила.
Ускоренно растушовываю карандаш по губам. Сейчас злюсь, что они слишком пухлые. И слишком чувственные тоже.
— У тебя всё хорошо? — услышав ненужный мне вопрос ругаюсь про себя, а Томе улыбаюсь.
— Конечно. А у тебя?
Было бы круто, чтобы просто ответила дежурно и мы разошлись. Но нет.
— Ты что, плакала? — Сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза и прямо не послать. Начинаю быстро забрасывать тюбики обратно в сумочку.