Мария Акулова – Мы (не) разводимся (страница 22)

Когда кто-то подходит сбоку и кладет на мое плечо руку, вздрагиваю, потому что сколько бы ни убеждала себя, но волнуюсь. Но это всего лишь Алиса. Безопасно. Все нормально.

— Всё хорошо? — Спрашиваю у подруги, та кивает.

— Да. Хотела поблагодарить за Богдана. Он не дал вам с Пашей отдохнуть…

Смеюсь и отмахиваюсь. Прикусываю язык, чтобы не ляпнуть: он помог нам визуализировать скорое будущее.

— С Пашей иначе не бывает. — Я хвалю мужа, но во взгляде Алисы читаю, что по ее мнению дело не только в Билецком. Это очень приятно.

— Богдан где-то посеял свою акулу, ты не видела? — Алиса хмурится в ожидании ответа, а я пытаюсь вспомнить сразу и акулу, и не теряли ли. Понимаю, что вполне могли. Заигрались, затанцевались…

— Может в игровой? — предполагаю, так и не вспомнив, Алиса поворачивает голову в сторону ведущего из основного зала коридора.

— Она уже закрыта. Мне сказали, там убрали за детками… Я бы забила на эту акулу, но будет истерика…

Алиса кривится, а я смотрю туда, где Богдан снова кемарит, но уже на руках у отца. Мы встречаемся с Денисом взглядами. Я улыбаюсь ему, он в ответ сдержанно кивает.

Боюсь, отчаянная Алиса на шестом месяце способна полезть на детские горки, батут и даже трубы в поисках любимой игрушки сына. Уверена, её муж в этом тоже не сомневается.

Отрываюсь взглядом от него и веду ладонью по тонкой руке хозяйки праздника.

— Я посмотрю в игровой, хорошо? Возьму ключ и проверю.

Я вроде бы спрашиваю, но возражений слышать не хочу. Встаю, поправляю костюм, целую в щеку Пашу, отказываясь и от его помощи тоже, а потом иду к администратору за ключом.

Попав в ту самую комнату — зажигаю свет. Без детей и в тишине она кажется немного жуткой. Сейчас думаю, что возможно такое же впечатление на Пашу производит наш с ним тихий-тихий дом.

Отложив мобильный на диванчик у входа, я начинаю поиски акулы.

Понятия не имею, как она выглядит и есть ли тут, но быстро вхожу в раж. Улыбаюсь, разуваясь, чтобы залезть в трубу. Кроссовки остаются стоять у матов, а я внезапно чувствую себя почти ребенком. В мое детство такой роскоши не было. Залажу на батут, делаю несколько покачивающихся движений… Потом еще… И еще… Смеюсь тихонько…

Поднимаюсь на горку. Там акулы тоже нет, можно спуститься по лесенке, но я зачем-то умащиваю задницу на скользкую поверхность и толкаюсь, слетая в бассейн с шариками.

Господи, как хорошо, что меня сейчас никто не видит. Думаю сначала об этом, а потом жалею, что Паши рядом нет. Продолжаю поиски, но то и дело отвлекаюсь на тестирование детских горок, труб, с разгоном веду поезд по железной дороге, заглядываю на кукольную кухню.

Подгоняю себя, но прощаю себе же неспешность. Кажется, что молодею, но мой кайф резко обрывается, стоит со смехом снова скатиться в шары.

Проезжаюсь по мягкому дну бассейна, но чувство такое, что впечатываюсь телом в твердый асфальт. Щеки моментально загораются. Становится стыдно. А еще злюсь.

Снова повисшую после моих визгов тишину комнаты разрезают тяжелые аплодисменты с длинными интервалами. А я, как дура, прячу глаза.

— Не думал, что Ника Билецкая умеет дурачиться.

Не знаю, когда Татаров оказался в комнате. Не знаю, почему не замкнулась. Сейчас стараюсь просто не думать, как долго он наблюдает.

Татарову лучше провалиться сквозь землю, но он спокойно стоит у двери и наблюдает, а я поднимаюсь, как величественная королева переступаю через высокий борт и снова делаю вид, что ищу акулу. Во рту сухо, хочу пить. Но сильнее — чтобы он ушел.

— Ты считаешь нормальным таскаться за женой своей клиента? — Стыд за то, что проявила перед Татаровым свою слабость, заставляет адски злиться. Я теряю деликатность.

Задаю вопрос, упирая руки в бока и приподнимая бровь. Уверена, вы и без меня знаете, что получаю в ответ. Улыбку, склоненную к плечу голову и озорной взгляд.

— Ты ушла надолго. Я подумал — вдруг в реку упала, мало ли… Пила же.

Вслед за первой волной стыда меня накрывает второй. Боюсь, после третьей на ногах уже не устою. Даже сейчас отступаю.

Злюсь на себя за то, что Тим это видит.

— Для спасения у меня есть муж. Спасибо, но если мне нужна будет помощь — я обращусь к Паше. А тебе вроде бы есть, за кем приглядывать.

Кажется, я вижу, как в глазах Тимофея вспыхивает искра. Чтобы не мучиться мыслями, отбрила или только сильнее заинтересовала — отворачиваюсь.

Подхожу к одному из домиков, открываю дверцу и заглядываю.

Дорогая акула, найдись, пожалуйста.

— Тебе чем-то помочь, Ника? — Игнорируя мою грубость, Тимофей спрашивает показательно спокойно. Раздражает до одури. Мне нужно, чтобы ты исчез.

— Нет, спасибо. Будет круто, если ты вернешься в зал к своей спутнице и оставишь меня в покое.

Горжусь тем, как спокойно звучит просьба. Упустим, что обращаюсь я как будто не к Татарову, а к забытой в домике не той игрушке.

Не слышу движения за спиной, когда оглядываюсь, он все так же стоит и смотрит.

— Её зовут Инга. Тоже на тебя подписана, но побоялась подойти познакомиться. Ты для всех холодная небожительница…

Его спокойный тон и задумчивый взгляд выбивают из колеи. По рукам идут мурашки, но я скорее умру, чем покажу, что он меня раскачивает.

Фыркаю, снова берусь искать.

— Своих людей я не пугаю. Ни разу не было, чтобы кто-то подошел и вместо улыбки получил вылитый на голову лимонад. А переживать из-за чужой неуверенности, уж прости, у меня просто нет времени…

Осознав, что игрушку я не найду, а Татаров сам не уйдет, схожу с матов. Начинаю обуваться.

— Чужая неуверенность здесь ни при чем. Зачем ты стерву включаешь, Ник?

Вопрос-претензия трезвит.

Завязываю шнурок и поднимаюсь. Стряхиваю руки, хотя они совсем не грязные.

— Такая зайка, когда вокруг никого, а с другими…

— Зря я тебя разблокировала…

Мне хочется его задеть и за "стерву", и за "зайку", но Тимофей только улыбается.

Прослеживает за моим взглядом.

Сначала мне нужно взять телефон. Потом — выйти. Татарову при этом идеально было бы сделать шаг в сторону, чтобы мне к нему приближаться не пришлось. Он осознает это и не двигается. Я сжимаю зубы.

Делаю три решительных шага к диванчику, смотря четко на телефон. Потом же запинаюсь и торможу, как вкопанная, думая, что ослепла.

— Идиотская шутка, включи свет.

Требую у мужчины под бешеный сердечный ритм. Чувствую выброс адреналина. Слабость в конечностях. Страх. А еще предвкушение.

— Я ни при чем. Лампочка перегорела.

Ублюдок элементарно врет условно мне в глаза. Я слышала щелчок. Теперь слышу, как шуршит его одежда.

Он отталкивается от стены, делает шаг.

Я — назад.

Он еще один.

Глаза к темноте не привыкают, она кромешная. А вот запах запомнившейся еще с первой встречи на дороге туалетной воды забирается в ноздри. Почему она кажется мне вкусной? Я же люблю только Пашину.

— Ко мне не нужно подходить.

Я предупреждаю, выставляя руку вперед наобум. Уже через секунду в нее вжимается мужская грудь. Ладонь жжет, хочется одернуть, но я сильнее давлю. Не имею право показать свою слабость.

Его сердце бьется быстро, мое вообще вылетает.

Мы дышим сейчас громче, чем доносящаяся издалека музыка в соседнем зале. Там — мой Паша. Там — трусиха-Игна. Там — жизнь, в которую мне срочно нужно вернуться.

Но Татаров считает иначе.

Незнакомые мне руки ложатся на бедра. Я упираюсь в грудь своими, он не подается. Мои пальцы сминают ткань. Я чувствую дыхание на лице. Он снова не пил, а я торможу, как пьяная. Хочу отвернуться, но мужская ладонь отпускает бедро, ложится на затылок.