Мария Акулова – Мы (не) разводимся (страница 14)

Требую, а потом снова получаю удовольствие садиста, когда менеджер беспрекословно исполняет.

По Ире видно, что растеряна и расстроена. Бледнее обычного. От улыбки на лице ни следа.

Я делаю ей плохо, но кажется, будто делаю этим хорошо себе. Я тварь. Ужас.

— Я получу объяснения?

— Я, наверное… Наверное… Извини, Ник… Я сейчас напишу им, отменю…

— Деньги они уже перечислили, правильно? — Я перебиваю, не дослушав. Ира глотает язык и судорожно кивает. Отводит взгляд от экрана.

Я её прекрасно в этом понимаю, сама сейчас себе в глаза смотреть не рискнула бы. Вообще есть такие, кто рискнул бы? Раньше спесь с меня сбивать умел только Паша. Сейчас ему это то ли не интересно, то ли уже не под силу.

— Да. Деньги зашли…

— Класс, Ира. Просто класс. Мы взяли деньги у шарашкиной конторы за рекламу уродских подделок. Что дальше? Курсы персонального роста какой-то непроглядной тупицы будем рекламировать? Я плачу тебе неплохие деньги, я миллион раз говорила, что если у тебя слишком большая нагрузка, то давай посадим на сотрудничество другого человека. Ты сказала, что всё успеваешь. А теперь объясни, пожалуйста, «всё успеваешь» выглядит как вот это дерьмо?

Встряхиваю злосчастную сумку, а Ира белеет сильнее. Мы обе понимаем, что её грех не так велик. И обе же, что отвечать мне сейчас бессмысленно.

— Прости, Ник…

Она извиняется, смотря вниз.

— Передо мной не надо извиняться. Я хочу просто быть уверенной, что каждый член моей команды способен исполнять свои прямые обязанности. У меня нет ни времени, ни желания исполнять их за кого-то. Если у тебя с этим проблемы — их лучше решить. Мне или тебе. Подумай.

Скидываю, не ожидая ответа.

Сердце бьется как дурное. Адреналин я выплеснула, но удовлетворения — никакого.

Беру в руки сумку и отшвыриваю уже на пол.

Жалею о собственной резкости почти сразу. Прячу лицо в руках и делаю дыхательное упражнение. Меня ему научил психолог. Глубокий вдох на максимум, короткая задержка и еще чуть-чуть больше воздуха в легкие. Дальше надо произносить «похуй», сдуваясь. Повторять, пока не отпустит. Я знаю алгоритм, но не могу. Пока никак. Пока не похуй. Поэтому просто дышу.

Через минуту, не больше, мне приходит сообщение от Иры:

«Я отменила рекламу, деньги вернула. Рекламодатель занесена в черный список. Я готова компенсировать тебе потери. Прости»

Читаю и становится ещё хуже. Я просто так обидела хорошего любящего меня человека. Преданного. Искреннего.

Тошнит от себя, но я не отвечаю и даже не перезваниваю, чтобы извиниться за резкость. Снова ныряю в руки и дышу.

Слышу, как разъезжаются ворота, слышу хлопок входной двери.

Я понятия не имела, что Паша собирается показаться дома в обед. Мы друг друга не предупреждаем и не спрашиваем.

Он заходит в гостиную, ненадолго тормозит.

Наверное, смотрит на валяющуюся на полу ни в чем не виноватую сумку. На свою истеричку-жену.

Во мне по-прежнему сидит страх показать перед ним свою слабость, поэтому беру себя в руки, отталкиваюсь от ладоней и оглядываюсь, надев маску.

— Всё нормально? — он спрашивает, я передергиваю плечами.

— Всё супер. — Молчу, что супер, но хуево.

— Рад за тебя. — На этом наш разговор всё. Муж разворачивается идет вглубь дома. Я смотрю ему в спину.

Хочется одновременно догнать, обнять, прижаться… И запустить вслед предметом, мстя за безразличие.

Но я не делаю ни того, ни другого. Отдираю взгляд, отворачиваюсь к окну. За ним — солнце, лето, жизнь. А у нас в доме затянувшиеся похороны любви.

Совесть заедает меня очень быстро. Наверное, это хорошо. Значит, я тварь, но не отбитая.

Вернувшийся домой посреди дня Паша не спешит уезжать, я же просто не выдерживаю наше холодное соседство, поэтому сбегаю сама.

Громко и долго собираюсь, хочу, чтобы он вышел в холл, посмотрел на меня нахмуренно и спросил: куда и когда вернусь, но он этого не делает.

Идя к такси, я снова ощущая, как грудная клетка набухает обидой. Говорят, самое страшное — это наступление равнодушия. Наверное, да, но чувствовать тоже сложно.

Слегка отпускает меня только на подъезде к Ире. По дороге к ней захожу в цветочный за букетом, в винный бутик и кондитерскую. Заказываю на ее адрес роллы. Чувствую себя максимально виноватой. Искренне хочу искупить.

Есть шанс, что меня пошлют со всеми подношениями нахрен, я готовлю себя к этому, но надеюсь на прощение. В нужный подъезд меня впускает выходящий мужчина. Он оглядывает фигуру с интересом, я же, пусть угрожала Паше, что тоже могу поулыбаться, сторонюсь. Могу, но не хочу.

Настойчиво звоню в Ирину дверь, очень надеясь, что откроют мне быстро, потому что рука под весом букета отваливается.

Когда слышу щелчки замка, облегченно выдыхаю и даже улыбаюсь, но стоит увидеть Иришу — улыбка гаснет.

Моя любимая старательная малышка смотрит на меня испуганными красными глазами.

Ты этого хотела, Ник? Получай. Осознавай, насколько же ты сволочь.

— Привет, — я очень надеюсь, что хотя бы не убила своим поступком доверие полностью, но Ира смотрит насторожено, говорит тихо, а у меня сердце кровью обливается.

С Пашей я не вижу так явно последствий своих поступков, потому что он — мужчина. Но сейчас думаю, что вряд ли режу его не так же больно.

— Привет, Ира. Я приехала извиниться. Прости меня, пожалуйста, я была неправа.

Я сейчас абсолютно искренна, протягиваю подруге букет. Она колеблется, но идет мне навстречу. Принимает, зарывается носом в цветы, улыбается…

Девочка-девочка. Ей всего двадцать семь, но она у меня такая умница… Как я вообще могла ее обидеть?

— Ты не сделала ничего ужасного, чтобы у меня были причины так остро реагировать. Ты не виновата, дело во мне. Я предложила тебе подумать, а потом так страшно стало — вдруг ты меня бросишь?

На последних словах по коже идут мурашки, у самой сжимается горло и влажнеют глаза.

Я говорю Ире и об Ире, а потерять боюсь сразу всё.

— И это тоже тебе…

Чтобы она не заметила, как меня кроет, опускаю взгляд и протягиваю красивый пакет.

— Там пирожные, ты же малину любишь, да? И вино.

Я ожидала, что Ира возьмет пакет из моих рук, а она накрывает своей мою. Поднимаю взгляд.

Сейчас сама, наверное, смотрю так же, как смотрела по видеосвязи она. Только в отличие от меня, спустившей на беднягу внутреннюю суку, Ира тепло улыбается.

— И ты меня прости. Я правда проглядела.

Отмахиваюсь, но Ира не дает.

— Но это, конечно, не отменяет того, что ты разговаривала, как конченая…

Из уст девочки-ромашки звучит так неожиданно, что я замираю. Смотрю подруге в глаза, а потом смеюсь. Первая моя эмоция — бурное веселье, спровоцированное облегчением, но его быстро смывает волной отчаянья. Продолжаю смеяться, запрокидываю голову и смахиваю слезу.

Черт, мне плохо.

— Скажи, что ты меня простила, и я поеду.

Прошу у Ириши. А видя ее колебание, расстраиваюсь. Наверное, задела глубже, чем могла предположить.

— Ты спешишь? — сделав допущение, я сразу же получаю доказательство того, что предполагать — это не мое.

— Мешать не хочу. У тебя вечер пятницы, а тут истеричная работодательница…

Смеюсь, но Ира не подхватывает. Смотрит на меня, улыбается мягко, немного печально. Как будто видит меня насквозь.

— Мы так давно просто не сидели, Никуш… Можно отпросить тебя на вечер у Паши?