Марио Пьюзо – Четвертый Кеннеди (страница 59)

А Ирен никогда не могла остановиться, говорила и говорила, приходя в экстаз от рассказа о самом простом. В отличие от Джетни она находила в своей достаточно ординарной жизни все необходимое для счастья.

Иной раз, когда она напрочь забывала о времени и с час анализировала свои эмоции, Дэвиду начинало казаться, что Ирен – звезда на небесах, которая становится больше и ярче, а он сам проваливается в бездонную черную дыру, проваливается все глубже и глубже, но она ничего не замечает.

Ему нравилось, что Ирен постоянно пребывала в веселом расположении духа. Она никогда не горевала, похоже, даже не знала, что отрицательные эмоции могут взять верх над положительными. Ее звезда продолжала расширяться, не теряя яркости. За это он ей был только благодарен. Он не хотел, чтобы она составила ему компанию в черной дыре.

Как-то вечером они прогуливались по пляжу неподалеку от Малибу. Дэвида не переставало удивлять, что по одну его руку – океанская гладь, а по другую – узкая полоска домов, переходящая в горы. Ему казалось странным, что они так близко подступали к океану. Ирен взяла с собой одеяла, подушку и ребенка.

Маленький мальчик, закутанный в пончо, давно заснул. Взрослые же сидели на одеяле и любовались красотой ночи. В этот короткий момент они любили друг друга. Смотрели на океан, иссиня-черный в лунном свете, на маленьких птичек, прыгающих по песку перед прибоем.

– Дэвид, – Ирен повернулась к нему, – ты никогда не рассказывал мне о себе. Я хочу тебя любить. Но ты не позволяешь мне узнать себя.

Дэвида тронули ее слова. Он рассмеялся, скорее нервно, чем весело.

– Прежде всего, я – десятимильный мормон.

– Я и не знала, что ты мормон, – удивилась Ирен.

– Если тебя воспитывают мормоном, ты с малых лет знаешь, что нельзя пить, курить и прелюбодействовать, – продолжил Дэвид. – Поэтому, если уж ты и совершаешь один из этих грехов, нужно прежде всего позаботиться о том, чтобы находиться в десяти милях от любого твоего знакомого. – И он рассказал ей о своем детстве. О том, как он ненавидел мормонскую церковь.

– Они учат, что ложь – это благо, если она помогает церкви. И эти лицемеры вдалбливают тебе в голову всю эту чушь об ангеле Мормони и какой-то золотой библии. А еще они носят ангельские штаны. Я должен признать, мои отец и мать не жаловали этот бред, но эти ангельские штаны у многих сушились на веревке. Более нелепой вещи мне видеть не доводилось.

– А что такое ангельские штаны? – Ирен держала его за руку, побуждая рассказывать, рассказывать и рассказывать.

– Эта такое нижнее белье, которое надевают, чтобы не получать удовольствия от трахания, – ответил Дэвид. – Они такие невежественные, не знают, что католики еще в шестнадцатом веке придумали что-то похожее. Рубашку, которая закрывала все тело, с одной-единственной дыркой. Так что трахаться вроде бы можно, а насчет ласк и наслаждения – ни-ни. Ребенком я видел ангельские штаны, сохнущие на веревках для белья. Про родителей я могу сказать, что они этим не пользовались, но мой отец был старейшиной, так что на веревки их обязательно вывешивали. – Дэвид рассмеялся. – Господи, что за религия!

– Вроде бы завораживает, но уж очень примитивно, – прокомментировала Ирен.

«А почему ты считаешь, что эти гребаные гуру стоят на более высокой степени развития, – подумал Дэвид. – Те самые, которые талдычат тебе, что коровы священны, что тебя ждет реинкарнация, что эта жизнь ничего не значит, что главное – карма». Ирен чувствовала, что Дэвида не покидало напряжение, и хотела, чтобы он выговорился до конца. Сунула руки под рубашку, услышала, как колотится сердце.

– Ты их ненавидел? – спросила она.

– К родителям я никогда не испытывал ненависти, – ответил он. – Я видел от них только добро.

– Я про мормонскую церковь.

– Я ненавидел церковь, насколько себя помню. Ненавидел даже маленьким мальчиком. Я ненавидел лица старейшин, ненавидел то, что моим отцу и матери приходилось лизать им задницы. Я ненавидел их лицемерие. Если ты не соглашался с решениями церкви, тебя могли даже убить. Эта религия основана на бизнесе, поэтому они все держатся вместе. Поэтому и мой отец разбогател. Но я могу сказать, что я ненавидел больше всего. У них был особый обряд помазания, главных старейшин тайком помазывали, чтобы они могли попасть в рай раньше остальных. Все равно, что кто-то влезает вперед в очередь в ресторан или на такси.

– Большинство религий в этом одинаковы, за исключением индийских. Там нужно лишь следить за кармой. – Ирен помолчала. – Вот почему я стараюсь очиститься от жажды денег, вот почему я не могу бороться с себе подобными за земные блага. Я должна держать душу чистой. Мы проводим специальные совещания, Санта-Моника стоит на грани кризиса. Если мы не проявим бдительности, крупные домовладельцы уничтожат все, за что мы боролись, и застроят город небоскребами. Они поднимут арендную плату и заставят и тебя, и меня съехать с квартиры.

Она говорила и говорила, а Дэвид Джетни умиротворенно слушал. Он мог бы лежать на этом берегу вечность, забыв о беге времени, растворившись в красоте ночи, в чистоте души этой женщины, которая совершенно не боялась того, что может случиться с ней в этом мире. Она говорила о каком-то человеке, его звали Луи Инч, который намеревался подкупить городской совет, чтобы он изменил законы, регулирующие строительство и аренду жилья. Она вроде бы многое знала об этом Инче, наводила о нем справки. Этот Инч тянул на старейшину в мормонской церкви. Наконец у Ирен вырвалось:

– Если б не моя карма, я бы убила мерзавца.

Дэвид рассмеялся.

– Однажды я застрелил президента. – Он рассказал ей об игре, охоте, о том, как он стал знаменитостью университета Бригхэма Янга. – А потом мормонские старейшины, которые там заправляли, вышвырнули меня вон.

Но Ирен уже занималась своим маленьким сыном, который плакал, проснувшись от кошмара. Она успокоила его, а потом повернулась к Дэвиду:

– Завтра вечером этот Инч обедает с тремя городскими советниками. Он повезет их в ресторан «У Майкла», и ты понимаешь, что это значит. Он попытается их подкупить. Мне действительно хочется пристрелить этого говнюка.

Следующим вечером Дэвид почистил охотничий карабин, который привез из Юты, и его выстрел разбил заднее стекло лимузина Луи Инча. В последнего он и не целился. Более того, пуля прошла гораздо ближе от Инча, чем ему хотелось. Ему просто хотелось знать, сможет ли он заставить себя выстрелить в человека.

Глава 18

Именно Сол Тройка решил взять на прицел Кристиана Кли. Изучая показания свидетелей, выступавших перед комиссиями Конгресса, которые расследовали обстоятельства, связанные со взрывом атомной бомбы, он обратил внимание на слова Кли о том, что администрация прежде всего занималась международным кризисом, вызванным убийствами папы, Терезы Кеннеди и захватом заложников. Заметил Тройка и другое: на достаточно долгие промежутки времени Кристиан Кли исчезал из Белого дома. И где он обретался?

От Кли, естественно, они бы ничего не узнали. Но и из Белого дома в период столь серьезного кризиса он мог уехать только по крайне важным делам. Например, допросить Гризза и Тиббота?

Тройка не стал делиться своими соображениями с боссом, конгрессменом Джинцем. Вместо этого он позвонил Элизабет Стоун, административному помощнику сенатора Ламбертино, и договорился встретиться с ней за обедом в неприметном ресторанчике. За месяц, прошедший после взрыва атомной бомбы, у них установились тесные отношения как на работе, так и в личной жизни.

На первом же свидании, прошедшем по инициативе Тройки, они пришли к полному взаимопониманию. Под холодной, бесстрастной красотой Элизабет Стоун скрывался взрывной сексуальный темперамент, но при этом ее логика оставалась железной.

– В ноябре наши боссы останутся без работы, – так прозвучали ее первые слова. – И я думаю, что нам с тобой следует подумать о будущем.

На лице Сола Тройки отразилось изумление. О верности Элизабет Стоун ходили легенды. Многие лидеры Конгресса ставили ее в пример своим помощникам.

– Борьба еще не закончена, – заметил он.

– Разумеется, нет, – кивнула Элизабет. – Наши боссы пытались объявить президенту импичмент. Теперь Кеннеди – величайший герой Соединенных Штатов со времен Вашингтона. И он обязательно даст им хорошего пинка.

Тройка тоже всегда хранил верность шефу. Не из чувства чести, но из спортивного духа. Не хотелось ему оказаться в стане проигравших.

– Разумеется, мы еще повоюем, – продолжила Элизабет Стоун. – Не должны мы выглядеть крысами, бегущими с тонущего корабля. Мы не можем подмочить свою репутацию. Но я могу найти нам обоим работу и получше. – Она игриво улыбнулась, и Тройка мгновенно влюбился в эту улыбку, которая ясно говорила: если тебе не нравится такое сотрудничество, ты просто кретин. Улыбнулся и он.

Обаяние не было чуждо Солу Тройке. Обаяние грубоватое, на грани фола, но многим женщинам это нравилось. Мужчины уважали Тройку за его хитрость, энергичность, способность добиваться своего. Умение покорять женщин также считалось достоинством.

Вот и теперь он прямо заявил Элизабет Стоун:

– Если мы станем партнерами, означает ли это, что я буду тебя трахать?

– Только если ты возьмешь на себя определенные обязательства, – ответила Элизабет.