Марио Пьюзо – Четвертый Кеннеди (страница 55)

И разумеется, в случае успеха в Нью-Йорке просто бы не осталось трущоб. Деклассированные элементы и рабочие не смогли бы позволить себе такую арендную плату. Те, кто требовался городу, приезжали бы по утрам с окраин на поездах и автобусах, чтобы к вечеру покинуть город. А арендаторы и собственники квартир в кондоминиумах «Инч корпорейшн» ходили бы в театры, дорогие рестораны, дискотеки, не опасаясь темноты улиц. Они могли бы прогуливаться по авеню, сворачивать в боковые улицы, даже заглядывать в парки, в полной уверенности, что их жизням ничего не грозит. И сколько бы они заплатили за такой рай? Миллионы.

Вызванный на семинар Сократовского клуба в Калифорнию, Луи Инч полетел туда не прямиком, а делая остановки в крупнейших городах страны. Там он встречался с главами корпораций, занятых торговлей недвижимостью, и заручался их обещанием внести деньги в фонд противодействия Кеннеди. Несколько дней спустя он прибыл в Лос-Анджелес, но прежде чем отправиться на семинар, решил заглянуть в Санта-Монику.

Санта-Моника оставалась одним из красивейших городов Америки благодаря тому, что ее жители успешно противостояли стремлению домовладельцев строить небоскребы, раз за разом голосовали за стабильность арендной платы и жесткий контроль над планами нового строительства. Прекрасная квартира на Оушн-авеню с окнами на Тихий океан обходилась жителю Санта-Моники всего лишь в шестую часть его годового дохода. Такое безобразие уже двадцать лет сводило Инча с ума.

Инч искренне полагал, что вызывающее поведение горожан Санта-Моники оскорбляет дух свободного предпринимательства. Домовладельцы имели полное право увеличить арендную плату за такие квартиры как минимум в десять раз. А ведь он приобрел многие из этих многоквартирных домов. Эти комплексы, построенные в испанском стиле, с внутренними двориками и садами, занимали непозволительно много места. А уж о том, что над землей они поднимались всего на три или четыре этажа, просто не хотелось и вспоминать. И при этом закон не разрешал ему увеличивать арендную плату. Воздушное пространство над Санта-Моникой стоило миллиарды, вид на Тихий океан стоил миллиарды. Иногда от злости Инчу хотелось построить дома прямо в океане.

Разумеется, он не пытался совать деньги троим городским советникам, которых он пригласил в ресторан «У Майкла», но он подробно рассказал им о своих планах, объяснил, что каждый станет мультимиллионером, если удастся изменить некоторые законы. К его удивлению, предложения советников не заинтересовали. Но самое худшее ждало Инча уже после обеда. Когда он садился в лимузин, что-то грохнуло. Заднее стекло разлетелось вдребезги, засыпав салон осколками. В ветровом стекле образовалась большая дыра, от которой во все стороны побежали трещины.

Прибывшие копы сказали Инчу, что виной всему – пуля большого калибра, выпущенная из винтовки. Отвечая на вопрос, есть ли у него враги, Инч заверил копов, что никаких врагов у него, разумеется, нет.

Специальный семинар Сократовского клуба «Демагогия и демократия» начался на следующий день.

Присутствовали Берт Одик, деятельность которого расследовало ФБР в рамках закона о коррумпированных и находящихся под влиянием рэкетиров организациях,[20] Джордж Гринуэлл, который выглядел совсем как старая пшеница, хранящаяся в его громадных элеваторах на Среднем Западе, Луи Инч, еще не отошедший от вчерашнего покушения на его жизнь, Мартин Матфорд в костюме от Армани, который, однако, не мог скрыть его жиров, и Лоренс Салентайн.

Первым взял слово Одик.

– Сможет кто-нибудь доказать мне, что Кеннеди – не коммунист? – задал он риторический вопрос. – Кеннеди хочет ввести социалистические принципы в медицину и жилищное строительство. Он копает под меня, прикрываясь законом РИКО, а ведь я даже не итальянец. – Никто не рассмеялся его шутке, и он продолжил: – Мы можем делать вид, будто ничего не происходит, но рано или поздно нам придется признать, что он представляет огромную опасность для тех принципов, которые здесь присутствующие считают основополагающими. Мы должны принять кардинальные меры.

– Он может обвинять тебя, но ему не удастся тебя осудить, – ровным голосом заметил Гринуэлл. – В этой стране судебная власть ему не подчинена. Я знаю, что тебе пришлось многое пережить. Но если разговор будет продолжаться в том же духе, я уйду. Я не желаю слышать призывов к противоправным действиям.

Одик продолжал стоять на своем:

– Я люблю эту страну не меньше остальных. И более всего меня гнетет та часть обвинительного акта, в которой говорится, что я вел себя, как изменник. Я! Мои предки уже жили в этой стране, когда гребаные Кеннеди жрали картошку в своей Ирландии. Я был богачом, когда они приторговывали виски в Бостоне. Зенитчики стреляли по американским самолетам, которые бомбили Дак, но не по моему приказу. Да, я предложил султану Шерхабена сделку, но я действовал, исходя из интересов Соединенных Штатов.

– Мы знаем, что основная наша проблема – Кеннеди, – сухо ответил Салентайн. – Мы собрались здесь, чтобы найти решение. Это наше право и наш долг.

– То, что Кеннеди говорит стране, – чушь собачья, – подал голос Матфорд. – Откуда возьмутся деньги на реализацию этих программ? Он действительно предлагает навязать Америке модифицированную модель социализма. Если мы сможем донести эту мысль до людей через средства массовой информации, они от него отвернутся. Каждый мужчина и женщина в этой стране мечтает о том, чтобы стать миллионером, и они уже волнуются о росте налогов.

– Тогда почему все опросы общественного мнения прочат Кеннеди победу? – раздраженно спросил Салентайн. И прежде его удивляла тупость людей, обладающих огромным финансовым могуществом. Они словно не замечали харизмы Кеннеди, силы ее воздействия на массы. И лишь потому, что на них его харизма не производила ни малейшего впечатления.

Затянувшуюся паузу прервал Матфорд:

– Я заглянул в некоторые законопроекты, связанные с регулированием фондовой биржи и деятельности банков. Если Кеннеди добьется своего, нам крепко не поздоровится. Если эти законопроекты обретут силу закона, в тюрьмы попадет много богатых людей.

– Я буду там их ждать, – заулыбался Одик. По какой-то причине он, несмотря на следствие, пребывал в прекрасном расположении духа. – Я к тому времени войду в тюремный совет и позабочусь о том, чтобы в ваших камерах всегда были цветы.

– Ты будешь сидеть в своей камере и следить по компьютеру за перемещением танкеров с нефтью, – бросил Инч.

Одик никогда не любил Инча. Не мог он любить человека, который громоздил этаж на этаж до самых звезд, а потом брал по миллиону за квартиру размером с пепельницу.

– Я уверен, что в моей камере будет больше места, чем в любой из квартир, которые ты сдаешь в аренду, – огрызнулся Одик. – И если я попаду в тюрьму, где ты возьмешь нефть, чтобы обогревать свои небоскребы? Кстати, в карты в тюрьме играют честнее, чем в твоих казино в Атлантик-Сити.

Гринуэлл, старший по возрасту и самый опытный в контактах с государственными институтами, понял, что он должен взять дискуссию под контроль.

– Я думаю, что нам следует через наши компании и другие контролируемые нами организации оказать существенную финансовую поддержку оппоненту Кеннеди. Мартин, наверное, тебе следует взять на себя организацию его предвыборной кампании.

– Сначала давайте решим, о какой сумме идет речь и как мы ее соберем, – ответил Матфорд.

– Как насчет пятисот миллионов долларов? – спросил Гринуэлл.

– Подождите, – вмешался Одик, – я только что потерял пятьдесят миллиардов, а вы хотите, чтобы я вкладывал еще одну долю?

– Что такое одна доля, Берт? Или нефтяная отрасль совсем обеднела? Никогда не поверю, чтобы вы, техасцы, не могли расстаться с паршивой одной долей, – ехидно поддел его Инч.

– Телевидение стоит огромных денег. Если мы хотим, чтобы наш кандидат до ноября маячил на экранах, нам это влетит в крупную сумму.

– И твоя телекомпания отхватит от этой суммы немалый кусок, – резко ответил Инч. Он гордился своей репутацией жесткого переговорщика. – Вы, телевизионщики, собираетесь выложить вашу долю из одного кармана, чтобы она, как по волшебству, оказалась в других. Я думаю, мы должны учитывать это обстоятельство, когда речь пойдет о взносе каждого.

– Послушайте, мы же говорим о мелочовке, – вмешался Матфорд, который всегда очень уж легко относился к деньгам. Для него они олицетворялись лентой телекса, переносящим некую бесплотную субстанцию из одного места в другое. Он не чувствовал их реальности. Матфорд дарил своим случайным подружкам «Мерседесы», эту причуду он позаимствовал у техасцев. Если любовница продержалась год, он обеспечивал ее до конца жизни. Одна получила дом в Малибу, другая – замок в Италии и квартиру в Риме. Своему незаконнорожденному сыну он купил крупный пакет акций казино в Англии. Ему это ничего не стоило, кроме подписей на каких-то бумажках. Зато в своих путешествиях он не знал проблем с крышей над головой. Тем же манером Олбанизи получила от него свой знаменитый ресторан и дом. Точно так же он вознаграждал и многих других. Деньги для Мартина Матфорда ничего не значили.

– Я заплатил свою долю Даком, – упорствовал Одик.

– Берт, ты не перед комиссией Конгресса, обсуждающей предоставление льгот нефтяным компаниям, – напомнил ему Матфорд.