Марио Пьюзо – Четвертый Кеннеди (страница 54)
Каждую пятницу он выступал по телевидению. В речах он излагал тезисы своей программы, по существу, уже вел избирательную кампанию, но теперь у него не возникало проблем с получением эфира.
Он использовал ключевые слова и фразы, которые доходили до самого сердца.
– Мы объявим войну каждодневным трагедиям человеческого существования, – говорил он. – Нам не с руки воевать с другими странами.
Он повторил знаменитый вопрос, который задавал в своей первой кампании: «Разве после завершения каждой великой войны, по ходу которой триллионы долларов тратились на смерть и разрушения, в мире воцарялось процветание? А что бы было, если б эти триллионы тратили на благо человечества?»
Он говорил, что за те деньги, которые уходят на строительство одной атомной подводной лодки, государство могло бы построить тысячу домов для бедняков. А эскадрилья бомбардировщиков, созданных по технологии «Стелз», по стоимости равнялась миллиону домов. «Так давайте притворимся, что потеряли их в ходе маневров, – шутил Кеннеди. – Черт, да такое уже случалось, причем при этом гибли люди». А когда критики указывали, что подобные решения ведут к подрыву обороноспособности Соединенных Штатов, он говорил, что статистические отчеты министерства обороны засекречены и никто не узнает об уменьшении расходов на оборону.
Кеннеди объявил, что в случае переизбрания он усилит борьбу с преступностью. И вновь будет стремиться к тому, чтобы каждый американец получил возможность купить новый дом, оплатить расходы на лечение и получить хорошее образование. Он особо упирал на то, что никакой это не социализм. А стоимость этих программ можно оплатить, сняв малую толику лишнего жирка с богатых корпораций Америки. Он заявлял, что не проповедует социализм, просто хочет защитить народ Америки от вседозволенности богачей. Этот тезис он повторял снова и снова.
Чтобы Конгресс и члены Сократовского клуба знали: президент Соединенных Штатов объявил им войну.
Сократовский клуб решил провести в Калифорнии очередной семинар, чтобы выработать стратегию борьбы, которая могла бы привести к поражению Кеннеди на ноябрьских выборах. Лоренс Салентайн очень тревожился о будущем. Он знал, что генеральный прокурор проводит серьезное расследование, касающееся деятельности Берта Одика и финансовых операций Мартина Матфорда. Гринуэлл вел свои дела безукоризненно, так что о нем Салентайн не волновался. А вот уязвимость собственной медиаимперии не составляла для него тайны. Многие и многие годы медиамагнатам сходило с рук практически все, вот они и потеряли бдительность. За газеты, журналы, книги ни Салентайн, ни кто-либо из его коллег могли не беспокоиться. Никто не мог причинить вреда печатным изданиям, на их защите стояла Конституция. И этот мерзавец Кли мог разве что увеличить почтовые сборы.
Но Салентайна беспокоило телевещание. Эфир принадлежал государству, и компании могли лишь арендовать у него определенные частоты. Телестанциям для работы требовались лицензии. Салентайна и раньше удивляло, что государство позволяет частным компаниям получать колоссальные прибыли, не облагая их значительным налогом. И его начинало трясти при мысли о том, что пост главы Федеральной комиссии по связи займет жесткий человек, который будет проводить скрупулезно политику Кеннеди. Сие означало, что и обычное, и кабельное телевидение могло забыть о нынешней вольнице.
Луи Инч, хотя и состоял в Сократовском клубе, восхищался президентом Кеннеди. И хотя в Нью-Йорке его ненавидели, как никого другого, предложил восстановить разрушенные кварталы. Разобрать завалы и разбить на их месте парк с мраморными монументами. Инч даже соглашался на оплату всех работ по себестоимости, без всякой для себя прибыли, и обещал уложиться в шесть месяцев. Слава богу, уровень радиации поднялся на незначительную величину.
Все понимали, что Инч справится с этим делом гораздо лучше любого федерального ведомства. А он знал, что не останется без прибыли, потому что всю работу будут выполнять субподрядчики, принадлежащие его империи. Не говоря уже о рекламе, которую обеспечит ему проведение этой акции.
Инч уже был одним из богатейших людей Америки. Его отец всего лишь строил дома, сдавал их жильцам, потом стремился выселить их, чтобы построить новый дом, с более дорогими квартирами. Мастерству подкупа городских чиновников Луи Инч учился, сидя на колене отца. Потом, вооруженный университетским дипломом по менеджменту и юриспруденции, он подкупал уже не мелкую сошку, а членов городских советов, президентов городских районов и даже мэров.
Именно Луи Инч боролся в Нью-Йорке с законами по контролю арендной платы, именно Луи Инч руководил строительством небоскребов по периметру Центрального парка. И теперь парк взяли в стальное кольцо, в котором проживали брокеры Уолл-стрит, профессора ведущих университетов, знаменитые писатели, популярные артисты, шеф-повара самых дорогих ресторанов.
Многие общественные организации возлагали на Инча ответственность за чудовищные условия жизни в Верхнем Ист-Сайде, Бронксе, Гарлеме, на Кони-Айленде, вызванные тем, что в процессе перестройки Нью-Йорка он снес многие кварталы вполне приличных жилых домов. Он же препятствовал новому строительству в районе Таймс-сквер, скупая через подставных лиц тамошние ветшающие дома. На обвинения Инч отвечал: наскакивают на него те люди, которые, увидев у тебя ведро говна, потребуют отдать им половину.
Зато Инч поддерживал городские законы, требующие от домовладельца сдавать квартиры всем желающим, независимо от национальности, цвета кожи и вероисповедания. Он произносил речи в поддержку этих законов, потому что они помогали ему вытеснять с рынка мелких домовладельцев. То есть домовладельцу, который мог сдать только верхний этаж и/или подвал своего дома, приходилось пускать пьяниц, шизофреников, шлюх, насильников, карманников. Естественно, эти домовладельцы скоро теряли интерес к бизнесу, продавали дома и переселялись в пригороды.
Но Инчу было мало достигнутого – он стремился к большему. Миллионеров в Америке было видимо-невидимо, число миллиардеров перевалило за сотню, в которую входил и Инч. Ему принадлежали автобусные компании, отели, крупная авиакомпания. Ему принадлежали один из самых больших отелей-казино в Атлантик-Сити, жилые дома в Санта-Монике, штат Калифорния. Вот эти дома и доставляли Инчу множество хлопот.
Луи Инч вступил в Сократовский клуб, рассчитывая на то, что его могущественные члены помогут ему решить проблемы, возникшие в Санта-Монике. Поле для гольфа действительно прекрасно заменяло стол переговоров. Организм получал столь необходимую физическую нагрузку, настроение поднималось от добродушных шуток гольфистов, а на одной из последних лунок заключались важные соглашения. Причем ни самый дотошный следователь какой-нибудь комиссии Конгресса, ни самый пронырливый журналист не смогли бы обвинить игроков в преступных намерениях.
Сократовский клуб во многом оправдал надежды Инча. Он завязал дружеские отношения с людьми, которые контролировали экономику и политику Соединенных Штатов. Только став членом Сократовского клуба, Инч смог присоединиться к денежной гильдии, которая могла купить конгрессменов от целого штата. Разумеется, купить не душу и тело, в Сократовском клубе такие абстракции, как дьявол и бог, добро и зло, добродетель и грех, были не в чести. Нет, речь шла о политике. То есть ничего невозможного от конгрессменов не требовалось. Случалось, что конгрессмену, чтобы добиться переизбрания, приходилось голосовать не так, как хотелось покупателю. В девяноста восьми случаях из ста нужные конгрессмены все равно переизбирались, однако оставались два процента, которым приходилось прислушиваться к голосу избирателей.
Луи Инч грезил о невероятном. Нет, он не хотел стать президентом Соединенных Штатов, он знал, что его на этот пост никогда не выберут. Он обезобразил лицо Нью-Йорка. Миллион обитателей трущоб Нью-Йорка, Чикаго, все население Санта-Моники уже сейчас вышли бы на улицы, требуя его головы. Он лишь хотел стать первым триллионером современного цивилизованного мира. Триллионером-плебеем, заработавшим свое состояние мозолистыми руками.
Инч жил ради того дня, когда смог бы сказать Берту Одику: «У меня есть тысяча долей». Его всегда раздражало, что техасские нефтяники мерили людей, вернее их состояние, долями: в Техасе одна доля равнялась ста миллионам долларов. После уничтожения Дака Одик так и говорил: «Господи, я потерял там пятьсот долей». И Инчу не терпелось поделиться с Одиком радостной вестью: «Черт, мои дома стоят примерно тысячу долей». Одик бы присвистнул: «Сто миллиардов долларов?» На что Инч ответил бы: «О нет, триллион долларов. В Нью-Йорке доля равняется миллиарду долларов». Этого бы хватило, чтобы поставить на место заносчивых техасцев.
Чтобы превратить свою мечту в реальность, Инч капитализировал воздух. Вернее, купил пространство над уже существующими домами и начал их надстраивать. Стоил воздух сущие гроши. Собственно, он лишь модернизировал идеи отца, который покупал болота, понимая, что со временем достижения научно-технического прогресса позволят их осушить и превратить в зоны перспективного строительства. Проблема заключалась в том, чтобы помешать жителям и представляющим их законодателям остановить его. На это уходили время и огромные средства, но он не сомневался в успехе. Да, такие города, как Чикаго, Нью-Йорк, Даллас и Майами, превратились бы в гигантские тюрьмы из металла и бетона, но никто не заставлял людей жить там, за исключением элиты, которая любила музеи, театр, кино, музыку. Естественно, в этом мире нашлось бы место и островкам для людей творческих.