Марина Юденич – Стремление убивать (страница 72)
— Пленки! Макс Симон, как и все психологи… Можно было не продолжать.
Паша на бегу натягивал куртку.
За все в этой жизни приходится платить. Неприятная в своей назидательности и жестокая в неотвратимости максима однажды воплотилась в моей жизни так наглядно и показательно сурово, что и поныне бессильная ярость сводит скулы и злыми слезами набухают веки, как только вспомню тот ясный день и узкую дорогу, по которой гнал Паша свой мощный джип.
Нас несколько раз опасно занесло на повороте.
Заснеженные ветки кустарников и лохматые лапы маленьких елок возмущенно хлестали блестящие бока машины.
Фонтаны снега летели из-под колес.
Все было напрасно!
Уже знакомые, мелькали за окнами машины нарядные заборы, но уютный поселок не дышал более покоем и тихой святочной радостью.
Девственный покров дороги попран был бесцеремонным вторжением не одной и даже не двух, а целого стада машин, промчавшихся здесь перед нами.
Скопление их я замечаю сразу же, едва мы влетаем на финишную прямую, тот отрезок пути, что упирается непосредственно в пределы черного леса. Именно там канареечно-желтым, красным и угольно-черным стадом разбрелись на белом снегу машины.
Еще теплится в душе надежда.
Павел — известный, маститый, обаятельный, щедрый — договорится с милицией, убедят следователя.
Мне дадут пленки Макса Симона.
Разумеется, не насовсем.
И даже не надолго.
Достаточно будет получаса. Возможно, я управлюсь гораздо быстрее, ведь точно знаю, что именно следует искать.
Но и этот последний, призрачный шанс отбирает у меня судьба.
Высоко над ажурными кронами деревьев, задевая даже верхушки корабельных сосен, тех, что, в гордыне своей, дерзают подпирать небо, возносится в прозрачное поднебесье клубящийся столб черного дыма.
Страшные оранжевые всполохи живого огня расцвечивают его основание и, возвещая о жуткой своей тризне, сотнями мерцающих искр уносятся ввысь.
ПРЕВРАТНОСТИ СУДЬБЫ
А как иначе?
Как иначе назвать все происшедшее, начиная с тех горьких минут жестокого разочарования, которые довелось пережить мне на страшном пожаре?
Иначе — только «мерзости судьбы», ее подлость, коварство и мстительность.
В том, что сгоревшие записи Макса Симона есть не что иное, как наказание, ниспосланное мне за легкомысленное пренебрежение очевидным, было совершенно ясно.
Впрочем, ясно это было только мне и только поначалу.
Пока кипела в груди яростная обида го» шей, которую сначала изрядно погоняли по стерне, потом, сжалившись, навели-таки на след, а вернее — позволили его взять, исключительно — как выяснилось в ближайшем будущем — ради того, чтобы швырнуть загнанную дичь на растерзание другому зверю.
Однако ж когда щенячьи страсти улеглись, сознание мое посетили чувства и мысли более достойные.
Прежде всего стало мучительно стыдно перед Верой и безумно ее жаль.
Мне выпала на долю всего лишь роль стороннего наблюдателя. И вот ведь какая суета поднялась в душе!
Для Веры же кошмар в черном лесу завершил долгий, длиною более двадцати лет, период жизни.
Чувство вины перед несчастным Робертом останется теперь с нею навек.
Рассеять его было бы возможно, раскрыв тайну черного леса. Но она, похоже, сгорела дотла в прожорливом пламени.
Странно, «черным» лес называл, насколько я помнила, Роберт. В тот момент, когда Вера вслед за ним повторила это определение и вдобавок обратила внимание на его точность, меня, напротив, оно несколько покоробило. Было в этом «черном» лесу что-то уж слишком бутафорское, преувеличенное, как в детской страшилке. «В черном, черном лесу стоит черный, черный дом, в черном, черном доме есть черная, черная комната…» Ну и так далее… всем хорошо известно, что хранится в этой черной комнате.
Теперь же лес стал по-настоящему черным.
Случайная вроде бы мысль едва успела просочиться в мое сознание, как оно неожиданно шарахнулось от нее прочь.
Внимание тут же и с каким-то преувеличенным рвением ринулось анализировать шум закипевшего чайника.
Потом мне немедленно захотелось испить чаю.
Потом я решила, что неплохо бы перекусить, хотя есть совершенно не хотелось.
Потом сознанием завладела идея включить компьютер и проверить электронную почту.
А почему бы, собственно, не обратиться на часок-другой к неоконченному роману, он-то, бедолага, явно томится одиночеством.
Вывод напрашивался сам собой. Но тоже с некоторой долей преувеличенного энтузиазма.
Однако теперь я была чуткой, как натянутая струна.
Внимательной и осторожной, как хищник в засаде.
Слишком уж активное стремление собственного сознания ускользнуть из «черного» леса меня насторожило.
Что это, снова знак судьбы?
Или, напротив, попытка увести меня от чего-то, куда заглядывать не следует?
Чья же?
Усилием воли я остановила неожиданный порыв. И мысленно вернулась обратно.
Обугленные стволы деревьев…
Черные головешки на белом снегу…
Черный остов дома — его изуродованный скелет, обглоданный пламенем, зверем свирепым, неистовым, вечно голодным…
Мне вдруг стало страшно.
Совсем как в детстве, когда кто-нибудь из подруг, балуясь, заводил: «В одном черном, черном лесу…»
Страх тянулся оттуда, из обгоревшего леса, сизыми струйками дыма, что и сейчас, наверное, еще трепетали над пепелищем, он просочился в мой дом, преодолев десятки километров: заснеженную ленту загородного шоссе и путаницу городских магистралей.
Я даже ощутила ноздрями его горьковатый запах, и остро защипало в глазах.
Да — теперь это было очевидно, — размышлять над тайнами «черного» леса мое сознание боялось.
Но — почему?
И кто, в конце концов, так убедительно его застращал?
Звонок домофона.
Я почти уверена, что это Павел.
Мы расстались пару часов назад: он помчался выяснять обстоятельства пожара и всего того, что оказалось с ним связано. А заодно добывать у следователя разрешение на мою встречу с пациентом доктора Симона.
Приезд Павла воскрешает в душе надежду.
Быть может, все же удастся разузнать что-то конкретное о деятельности Макса Симона. В том, что тайны «черного» леса запутанным клубком свернулись именно вокруг нее, я убеждена.
А еще я вдруг понимаю, что распугать этот клубок необходимо.
Прежде всего ради Веры, ради ее избавления от несуществующей вины, которая мешает прекрасному человеку жить. А быть может, и ради тех неизвестных людей, что искали излечения в «черном» лесу.