Марина Юденич – Стремление убивать (страница 73)

Я так спешу открыть Павлу дверь, что снова натыкаюсь на давешний стеллаж, но более судьба не посылает мне знаков.

Теперь она подбрасывает загадки.

Которые в итоге оказываются превратностями.

Неверное это все же утверждение: «нет лица».

Так говорят и пишут, когда хотят особо подчеркнуть, что лицо человека неузнаваемо изменилось вследствие какого-то сильнейшего потрясения.

Кажется, я тоже пару раз писала об «отсутствии лиц» у кого-то из героев.

Сейчас судьба наглядно демонстрирует мне, насколько далек от действительности этот расхожий штамп.

Лицо у Павла есть.

Но это совершенно не его лицо.

В дверь вваливается мужчина лет на десять старше моего симпатичного приятеля Паши Гаврилова.

Мужчина явно не следит за своим здоровьем, чего никогда нельзя было сказать о подтянутом, моложавом Паше. У этого — серая, нездоровая кожа, каньоны морщин и морщинок разбегаются в разные стороны от больных, затравленных глаз. К тому же Павлик — известный пижон и щеголь, а ботинки моего незваного гостя и отвороты его всегда безупречных брюк густо заляпаны кляксами снежной грязи.

Мужчина обессиленно валится в глубокое кресло и одним глотком опрокидывает в себя добрых полстакана прозрачной золотистой жидкости, отвратительно пахнущей самогоном.

Виски я держу в доме исключительно для друзей.

— Что-то очень плохое? — В принципе я умею говорить с людьми, пребывающими в таком состоянии. Проблема в том, что я никогда не видела в таком состоянии адвокатов, и тем более — Павла.

— Очень плохое… — эхом отзывается он и замолкает. Виски, однако, делает свое дело, а может — адвокатская выдержка наконец заступает на вахту. — Собственно, новостей много. Но хорошая только одна. И то — относительно. Остальные плохие и очень плохие. С чего начать?

— Давай все же с хорошей. Потом лете усваивается плохое.

Вера была права! Он действительно звонил по телефону за несколько секунд до смерти. И ты была права! Он не собирался скрываться и вообще скрывать, что застрелил Роберта.

— И признался в этом по телефону.

— Именно. Позвонил в прокуратуру, следователю, который ведет дело Сазонова и который — ты опять же оказалась права! — одновременно со мной искал встречи с Симоном. Но не находил ее. Впрочем, надо полагать, как и я, не слишком усердствовал, поэтому в повестке, которую Симону все же вручили, значилось сегодняшнее число. Однако сегодня утром Симон позвонил сам и прежде всего заявил, что собирался наведаться в прокуратуру, но — досадное совпадение! — именно в этот момент на него вдруг напал его подопечный, человек душевнобольной, которого он, обороняясь, вынужден был застрелить.

— И чего же он хотел от следователя? Юридической консультации?

— Иронизируешь? Напрасно. Прежде всего он хотел сообщить, что к назначенному сроку прибыть не сможет. А во-вторых — будешь смеяться, насчет консультации ты почти угадала! — интересовался, куда именно следует обратиться в связи с этим неприятным происшествием.

— То есть был совершенно спокоен?

— Абсолютно. Скажу больше: он даже высказал предположение, что несчастный — он так и сказал:

«несчастный» — напал на него именно в тот момент, когда понял, куда он направляется.

— Иными словами, дал понять, что между делом твоего подзащитного и внезапной агрессией его подопечного есть связь?

— Самая непосредственная.

— Что ж, я тоже так считаю. И его признание в принципе не добавляет ничего нового.

— Согласен. Но на этом хорошие новости заканчиваются.

— Что ж поделать! Давай плохие.

— Очень плохие? — Он налил себе еще виски.

— Давай очень…

— Твоя встреча с моим подзащитным не состоится.

— Полагаю, дело не в упрямом следователе?

— Правильно полагаешь. Сегодня днем, пока мы с тобой копались на пепелище, Андрей Анатольевич Сазонов повесился в камере следственного изолятора.

Откровенно говоря, я была готова услышать это.

Готовность возникла несколькими секундами раньше, когда стало ясно, что нечто «очень плохое» случилось с подзащитным Павла.

В течение этих секунд в сознании пронеслось стремительно: побег, несчастный случай, болезнь, убийство, самоубийство…

Зацепилось последнее.

И тем не менее потрясение велико.

— Выпить хочешь? — внезапно интересуется Павел, словно это не он, а я в гостях у него прихлебываю виски.

Нет, выпить я пока не хочу.

— Ты абсолютно уверен, что это самоубийство?

— В смысле?

— Ну, говорят, в камерах всякое случается?

— Вот ты о чем! Абсолютно. В камере он был один. И вообще, у меня хорошие связи среди сотрудников изолятора, и… ну, это тебе знать не обязательно. Словом, можешь мне поверить: он добровольно ушел из жизни. Совершенно добровольно.

— Скажи мне еще вот что. Теперь, я думаю, уже можно. Ты лично допускал, что он виновен?

— Я, кажется, уже говорил тебе, что исключать этого никогда нельзя, но в случае Сазонова вероятность равнялась сотой доле процента.

— Ну тогда последнее: ты сказал, пока мы копались на пепелище… То есть все произошло, когда Симон был уже некоторое время мертв.

— Да. Симона, судя по всему, ссбачки съели без чего-то восемь. А смерть Андрея наступила между пятнадцатью сорока пятью и шестнадцатью часами дня.

— Тогда ответь: существует вероятность, что он каким-то образом узнал о гибели Симона?

— Чисто теоретическая. Тюремный телеграф, конечно, работает очень быстро, но Симон — не криминальный авторитет, в его случае — вряд ли.

— Но в принципе это возможно?

— В принципе — да. И знаешь, я даже попробую это выяснить.

— По тем каналам, о которых мне знать не обязательно?

— Без комментариев.

— Что ж, попытайся. Но сейчас гораздо важнее другое…

— Можешь не продолжать. Я же сказал — новостей много. И все — плохие.

— Те трое?!

— Да. Но не все — так фатально.

Номер первый. Юлия Богарне.

Между прочим, супруга известного олигарха Михаила Моргулиса. Отбыла в неизвестном направлении несколько дней назад.

Одна.

Моргулис — в Москве. Но все попытки выяснить местопребывание жены пресекает самым решительным образом.

Так что нечего и пытаться.

Опасно для жизни.