Марина Юденич – Стремление убивать (страница 74)
Номер второй. Татьяна Снежинская.
Одинокая старая дева, но — заметь, любопытная деталь! — тоже состоящая в близком родстве с людьми довольно серьезными. Ее родная сестра — Ольга Басаргина, популярная телеведущая и супруга Вадима Басаргина, крупного предпринимателя.
Здесь все очень плохо.
Сегодня пыталась свести счеты с жизнью. Наглоталась таблеток. Жива. В реанимации. Надежд почти нет.
И возможности побеседовать, как ты понимаешь, — тоже.
И наконец, номер третий. Вадим Панкратов.
Тоже, между прочим, олигарх. Правда, бывший. В свое время взлетел очень высоко, но задержался на Олимпе недолго. Подточили кризисы, добили конкуренты. Потерял все, что нажил. По слухам, тихо спивается.
Возможно, в силу этого прискорбного обстоятельства какая-либо информация о нем на сей час отсутствует. Ведутся, что называется, поиски. Но мне почему-то кажется, что с ним тоже не все ладно.
У меня — все.
Тебе достаточно?
Павел переводит дух и опрокидывает в себя очередную порцию виски.
Я его понимаю.
— Более чем. Но послушай, тебя не наводит на размышление одно совпадение? Правда, оно прослеживается не во всех случаях.
— Время?
— Да. Твой Сазонов решил уйти из жизни именно сегодня, после того как смерть настигла его психотерапевта. Вторая женщина…
— …Татьяна Снежинская.
— Татьяна Снежинская тоже именно сегодня ринулась глотать таблетки. Думаю, тебе не составит труда узнать, когда именно это произошло, но что-то подсказывает мне, что после смерти Макса Симона. Жена олигарха исчезла несколько дней назад, и мы попросту не знаем, что предпримет — или уже предприняла! — она сегодня. То же — касательно бывшего олигарха. Как видишь, тенденция прослеживается. В двух случаях — явно, в двух других — только теоретически.
— И ты в состоянии ее объяснить?
— Видишь ли, только сейчас я начинаю откровенно опасаться, что все это время находилась во власти одного устойчивого представления. Довольно легкомысленного и даже глупого, как выясняется.
— Ты не воспринимала этого Симона всерьез.
— Да. Но откуда тебе это известно?
— Ну, милая моя, я тоже кое-что подмечаю в людях, тем более — хорошо мне известных. Твое же отношение к Симону если и не на лбу было написано, то уж в речах сквозило ощутимо: «Манипулятор… рекламные трюки…»
— Ты прав. Манипулятор, ловкий ремесленник… Похоже, не смогла оценить его по достоинству. Каюсь.
— Ладно, не надо только бросаться в другую крайность. Что ж теперь получается, по-твоему: он после своей смерти умудрился… потащить их за собой, что ли?! Чушь! Мистика чистой воды! В своих романах ты пиши что угодно, но сейчас — уволь! Я человек материалистический.
— Ничего такого я не говорила. И до сего момента не думала даже! Но теперь…
— Нет! Прекрати! Слушать ничего не желаю!
Возможно, мы поругались бы всерьез.
Но в эту минуту у судьбы снова меняется настроение.
Неожиданно, и практически — в открытую, она приходит мне на помощь.
Во-первых, прерывая наш спор оглушительным звонком телефона.
Во-вторых, информация, которую несет в себе этот случайный звонок, предостерегает меня от опасного заблуждения.
Более опасного, чем то, в котором я только что покаялась.
— Марина Андреевна! — Молодой нахальный голос в трубке мне не знаком. — Это Катя Кускова. Помните меня?
— Не помню! — неласково отзываюсь я и уже собираюсь положить трубку, как вдруг начинаю понимать смысл безостановочной тирады Кати Кусковой.
— Не могли бы вы прокомментировать для нашей газеты сообщение о гибели известного психотерапевта Макса Симона? Как утверждают некоторые источники, господин Симон проводил исследования в области психоанализа, вместе с ним, по слухам, погиб один из его пациентов, и в этой связи…
— Какое сообщение? — Остановить Катю Кускову практически невозможно, но, к счастью, она все же реагирует на встречные вопросы.
— Сообщение информационных агентств о гибели известного психотерапевта Макса Симона. Как утверждают…
— Стоп! Когда появились эти сообщения? — Мне все же удается оторвать ее от заученного текста.
— Когда? Даже не скажу, если точно… Я слышала утром, в машине, по радио… Так как же вы можете прокомментировать…
— Никак не могу! — Я наконец кладу трубку, не простившись. Какой «моветон»!
Павла я застаю за привычным уже занятием — он допивает очередную порцию виски.
Правда, не так стремительно, как прежде.
Значит, полегчало.
— Скажи-ка, материалистический человек, у твоего Сазонова в камере был радиоприемник?
— И телевизор, и видео… Ты хочешь сказать, что?.. — Да! С самого раннего утра и, надо полагать, по всем каналам. Сенсация!
Некоторое время мы просто сидим и смотрим друг на друга.
Потом снова звонит телефон.
ВЕРА
Уникальная все же субстанция — человеческая память.
Даже своя собственная.
Тренированная.
Обученная всяким премудростям.
И та — выбрасывает иногда такие коленца!
Что уж говорить о глубинах чужой!
Эта теплая старинная дача сегодня привечает меня дважды.
Сначала — утром, когда велико было потрясение и рассудок отказывался признавать реальность происходящего. Слишком уж смахивало оно на видение, явившееся в горячечном бреду. Естественно, сознание попыталось отгородиться, вычеркнуть из памяти дом-призрак, затаившийся в заснеженных чертогах странного леса, кровавые человеческие останки и неподвижное старческое тело, распростертые за его порогом, призрачную тень, шевельнувшуюся в дверном проеме, которая вдруг взяла да заговорила человеческим голосом.
Ужас пережитого, однако, оказался слишком силен: страшные картины намертво — и, боюсь, навсегда! — впечатались в память, а стертым неожиданно оказалось все, что их обрамляло.
К примеру, я совершенно не помню того, как уходили мы из черного леса, в какой момент и зачем Вера пригласила нас к себе, как добрались до ее дома.
Утренние воспоминания обретают смысл с того момента, как перед моими глазами возникла небольшая деревянная, старинной постройки дача.
Уютная и теплая.
Именно эти два ощущения первыми возникают в опустошенном сознании и согревают его изнутри, привнося столь необходимый в те минуты покой.
Впрочем, до истинного тепла и покоя мне еще — ох как! — далеко.
Душе холодно и страшно, дрожит она и трепещет, словно не в теплой машине везли меня к этому крыльцу, а выстуженными лесными тропами долго брела я, продуваемая всеми ветрами, прежде чем подняться по старым ступеням и шагнуть за порог — в уютное печное тепло светлой стеклянной веранды.
Здесь очень чисто, яркие солнечные блики лежат на полу, рассыпаясь брызгами, которые, кажется, теперь уж навсегда застряли в пестрой вязи домотканых ковриков.
Мебель на веранде старинная, дачная.