Марина Юденич – Доля ангелов (страница 27)

Упругие струи впиваются в кожу, горячий пар застилает узкий пенал кабинки, и я понимаю: в подсознании сработал еще один штамп, на сей раз — привнесенный голливудскими лентами. Это их герои, потрепанные в переделках — не суть, физически или морально, — непременно отправляются в душ. И там — под напором воды — окончательно приходят в себя.

Такое омовение души и тела.

Под душем в самом деле легчает, и я окончательно понимаю — с однополой любовью покончено навсегда.

Глубокой ночью, возвратившись бог весть откуда, Антон не задает вопросов. Но, едва завалившись в постель, желает — по привычке — без церемоний исполнить супружеский долг. И я внезапно с энтузиазмом отвечаю на его порыв.

Вопреки обыкновению.

Еще одна шарада из области психоанализа: то ли комплекс вины, то ли внезапная радость благополучного возвращения в привычное лоно?

Но как бы там ни было, изумленный Тоша наутро предлагает заглянуть в ближайшую лавку «Cartier», бормоча сакраментальное: «Когда с нами по-человечески, и мы — по-людски».

Я не отказываюсь — семь каратов чистой воды нежданно-негаданно пополняют мою ювелирную коллекцию.

Кстати, именно это кольцо пятью годами позже украсит траурную перчатку.

Пока же — моя охрана обнаружила новую Тошину связь.

Отличную от прошлых, потому как на сей раз Антон поселил даму сердца недалеко от дома. В том же самом скромном двухэтажном коттедже, где мы обитали когда-то.

Помимо жилья, Антон обеспечил девушку машиной с водителем из нашего гаража, горничной, мобильным телефоном и еще какими-то удобными мелочами, чего раньше не делал ни для кого.

Докладывая об этом, мой главный секьюрити отводит глаза, вернее — с напускной деловитостью шарит ими в бумагах, разложенных на столе. Ждет, надо думать, реакции. Или по меньшей мере расспросов: кто эта новая избранница, какова из себя?

Я не спросила ни о чем, и он, забыв про бумаги, удивленно взглянул мне в лицо. И даже встревожился: все ли в порядке? Бывает, от потрясения впадают в ступор.

Но я никуда не впадала.

Что до спокойствия — оно не было напускным. Отнюдь. Появление постоянной пассии, которую в отличие от прочих Антон так трогательно опекал, означало только одно: мне готовят замену.

И это было логично, в русле тенденции на разделение, о которой уже шла речь.

Очередной шаг — только и всего.

Мы возвратились в Москву спустя неделю после похорон Вивы.

И сразу же — едва сойдя с трапа — сказали друг другу: сейчас поедем к Георгию.

Но не поехали.

Железно решили — завтра. А сегодня позвоним. Вот только немного переведем дух.

Но не позвонили.

Шли дни, и каждый уносил с собой долю надежды на то, что мы вообще когда-нибудь осмелимся позвонить Георгию и уж тем более взглянуть ему в глаза.

Прошел месяц, и стало окончательно ясно — уже не сработают никакие отговорки: выключенные в тропической глуши телефоны, неведение, длительная отлучка — последний шанс упущен безвозвратно.

Выходило — расстались навек.

Разумеется, по причине исключительного нашего скотства.

«Черной неблагодарности» — как сказали бы в прошлом веке, и к этому нечего больше добавить.

Так думалось. Однако вышло иначе.

Он позвонил спустя два месяца — Антон накануне улетел в Давос, на Всемирный экономический форум. Тогда это было модно.

Он звонил, зная наверняка, что Антона нет в Москве: о форуме много писала пресса, особое внимание уделяла участникам. Те охотно раздавали интервью, позировали перед телекамерами.

Тоша не был исключением.

— Я приеду через час, — едва поздоровавшись, сказал Георгий хрипло и грубо. Тоном, не допускающим возражений. Да разве посмела бы я возражать?

Словно неожиданно вернулось прошлое: он снова был почти богом.

Я понеслась вниз, едва только охрана сообщила по рации, что «гость прибыл», стремглав слетела с лестницы, ведущей в холл, и как вкопанная замерла на нижней ступени.

Худой неряшливый старик с тусклыми, глубоко запавшими глазами и неухоженной клочковатой бородой неуверенно, будто слепой, переступил порог нашего дома.

— Не узнаешь? — Он взглянул прямо и слегка усмехнулся.

Усмешка осталась прежней.

И даже бровь — когда-то красиво очерченная, черная — двинулась вверх. Была у профессора Надебаидзе такая привычка — высоко поднимать правую бровь, выражая ироничное удивление.

Теперь его брови были тоже седыми, тяжелыми, и та, что пыталась занять привычное положение, только вздрогнула слегка — осталась на месте.

— Узнаю… Только…

— Только жизнь прошла. Так-то, — отозвался он уже без усмешки, но и без особой горечи. Буднично. — Я войду, если позволишь…

Я молча шагнула навстречу, но он отшатнулся и даже руку выбросил вперед, словно обороняясь от моего порыва:

— Обойдемся без объятий. Отвык.

В гостиной мы расселись, как чужие, на изрядном расстоянии, в низких креслах возле камина.

Он отказался от чая, кофе, коньяка и даже глотка воды не захотел сделать в моем доме. И я, разумеется, все принимала как должное, не донимала уговорами и просто ждала, что скажет.

Зачем-то же он все-таки приехал.

Он сказал:

— Его нет в Москве. Я знаю. Ждал, когда уберется куда-нибудь подальше. А ты… Я долго думал, но потом решил: ты должна знать. Слушай! Вива умирала долго… — Впервые голос его дрогнул, и пауза повисла в воздухе. Доктор Надебаидзе собирался с силами, чтобы продолжить. — Об этом я тебе рассказывать не буду. Это наше. А ты теперь чужая. Молчи! Знать ничего не хочу! Только слушай! Уже перед самой смертью она призналась мне… Покаялась… Ее я простил. А его… Короче, не девочка, сама понимаешь, о чем речь.

— Антон с Вивой?!

— Да! Сучьи вы дети! Да! Спал. Почти все время, что жил у нас, ел, пил из моих рук. И спал с моей женой. Пока не надоела. А когда надоела, бросил, да еще отпихнул, как собаку, пригрозил, мерзавец, что расскажет мне. Зачем не рассказал?! Я бы его убил, и она не мучилась бы, умирая. Моя Вива!!! А ты, неблагодарная скотина, знаешь, кого она звала, когда уже двумя ногами стояла в могиле? Знаешь? Его!!! Не меня.

Он кричит.

Гневно выплевывает раскаленные слова мне в лицо.

И бессильные яростные слезы стекают по впалым щекам, густо заросшим седой колючей щетиной.

— Я не знала…

Что я еще могу сказать? Бормочу еле слышно. Но он слышит.

— Теперь знай! Знай, каков твой Антоша! И еще знай: год пройдет, два, три… Жить будете в своих хоромах, есть на золоте, в золоте купаться, обо всем забудете. Вы, Иваны, не помнящие родства! Я умру. Но там не забудут! — Он неожиданно резко вскидывает палец к небу.

Скрюченный, дрожащий старческий палец с длинным нечистым желтым ногтем.

Боже правый, куда ж подевались тонкие, ловкие пальцы гения?

Где смуглые изящные руки, ухоженные, как у потомственного аристократа?

Где он вообще, профессор Надебаидзе, обаятельный, насмешливый, ироничный?

Умер, отмучился вместе со своей неверной Вивой?

Яростный, бесноватый старик между тем брызжет слюной и, потрясая крючковатым пальцем, выплевывает вместо слов свою боль.

— Там все помнят. И однажды — можешь не сомневаться! — он не просто умрет. Все умирают. Он страшно умрет. Сдохнет. Так страшно, что даже я не могу придумать. Ты поняла?

— Поняла…