Марина Ясинская – Русская фантастика – 2019. Том 1 (страница 72)

– Дедушка! Деда!

Виталий Кузьмич ахнул, обернулся, сунулся на колени. Шурочка из горницы бежала к нему, и было в этом что-то неправильное, и он не мог понять, что именно, а понял, лишь когда внучка оказалась в паре шагов. Шагов! Звук шагов! До сих пор видения могли говорить, но не топать! Слова звучали у Виталия Кузьмича в голове, но больше никаких звуков призраки не производили, да и производить не могли.

– Деда!

Она бросилась к нему на шею, обвила ее ручонками, прильнула к груди. Теплая, по-детски пахнущая свежестью. Живая!

– Ты что же, – лепетал Виталий Кузьмич. – Ты откуда, родная? Откуда пришла?

– Не знаю. Ниоткуда. Из темноты.

– Из темноты? А мама? Бабушка, Шурик?!

– Они… они остались там. А я ушла, чудом ушла, сбежала.

– Чудом? – механически переспросил Виталий Кузьмич.

«У меня осталось в запасе чудо. Одно, новогоднее. Поэтому и пришел. Проси и забирай», – отчетливо вспомнил он последние слова назвавшегося Дедом Морозом видения. Он что-то ответил тогда. Ответил. Он…

«Мертвая, – вот что он ответил. – А могла быть живая».

Не «живые», а именно так: «живая». В единственном числе вместо множественного. Он думал тогда о внучке, о Шурочке, только о ней. А мог бы… Он мог бы обо всех, и тогда…

Живая, теплая Шурочка жалась к стариковской груди. Виталий Кузьмич заплакал. От счастья, от горя, от немощи, от ненависти к себе – он сам не знал, от чего.

Николай Караев

К проблеме эха в ксеноязыке омоомоо

И грубые слова, и мягкие речи всякий раз возвращают нас к самому первому значению.

– Да не охладеют ваши гейзеры вплоть до Возвращения, – сказал Оол. (Он говорил нарочито медленно. Мэй, пожалуй, была ему благодарна, хотя ощущала и иное послевкусие: глаза Оола, двигаясь независимо один от другого, как у хамелеона, в какой-то момент сфокусировались – и она готова была поклясться, что старый гад смотрит на нее снисходительно.)

– Да прольется живая вода Неба на сад господина Оола, – сказала Мэй. (Стандартное, чуть изысканное приветствие; она произнесла его без труда, интонируя каждое слово так, что никакой ритор не придрался бы.)

– Сегодня на редкость умиротворяющая погода: цикады вовсю стрекочут в кустах, – растекся Оол мыслью по древу. (Началось, подумала Мэй с отвращением. И нет, бог уж с ними, с цикадами и кустами, которые назывались на омоомоо, разумеется, иначе и не являлись, разумеется, ни цикадами, ни кустами в земном смысле слов. Местную флору-фауну Мэй представляла себе весьма приблизительно, ровно настолько, насколько та и другая отражались в идиомах. Но эхо. Так… Прикинем интонационный контур…)

– Небо милостиво и останется таким вплоть до Возвращения, – ответила Мэй. (Эхо. Треклятое эхо! Она позорно растягивала слова, ее мозг превратился в вычислительную машину, искрившую от замыканий, но выдавшую все-таки правильный ответ. Невероятным усилием воли Мэй справилась с искушением закрыть глаза – и в итоге закатила их, потому что иначе было невозможно.)

– Я предпочел бы осведомиться о корабле сынов Неба, том самом, что везет нам Великое Белое. – Оол перешел к делу. (У Мэй мурашки побежали по коже. Она слышала каждый интонационный поворот, каждый нюанс, каждой клеточкой области Вернике осязала мельчайшие щербинки на интонационной кривой – и не могла не восхищаться. Омоомоо, ты бог! Сколь неуклюже звучит каждая моя фраза. С каким омерзением, должно быть, этот дряхлый интеллектуал ждет, когда я выдавлю из себя простейшую реплику – и перевру эхо полностью и бесповоротно. Черт бы подрал это ваше-наше Великое Белое…)

– Корабль моих братьев… налетел… на… на звездный риф, – произнесла Мэй. (Из чащи волос выползли на виски горячие капли пота – и судорожно зазмеились, теряя себя. Внутричерепной вычислитель готов взорваться к чертовой матери. Что дальше? Какая там была схема? Ученый ты или нет? Восстанавливаем поэтапно: первая реплика, на нее накладывается вторая, дальше… Мэй поняла вдруг, что слова «Великое Белое» Оол произнес в третьем регистре, а не во втором, как требовало формальное изъявительное наклонение. Переходит, стало быть, к сверхвежливости, собака такая. И это меняет все дело, потому что третий регистр в комбинации со схемой предыдущей реплики и предполагаемого ответа дает… что же он дает, а?..) – Он… опоздает… опоздает… на три… три…

Она умолкла, тяжело дыша; будто стометровку пробежала. Оол правым глазом смотрел в окно, а левый опустил долу. Ему было неловко/стыдно/неприятно.

– Я запуталась, – сказала Мэй, наплевав на эхо. – Простите, господин Оол. Я не могу. Омоомоо слишком сложен для меня. Для нас, людей. Эхо. Я его слышу, но не могу воспроизвести. Я пытаюсь. Правда.

Глаза Оола странствовали по стенам, полу, потолку, заглядывали в расходившиеся на северо-восток и юго-запад анфилады – точно следили за полетом разругавшейся пары сумасшедших мух.

– Ничего страшного, – ответил он, на правах носителя языка безупречно (зависть!) интонируя каждый звук, и Мэй опять покрылась мурашками, настолько совершенно было Оолово эхо. – Но, конечно, очень жаль. Вряд ли вы услышите Бога вплоть до Возвращения.

По-нашему – до морковкина заговенья. Никогда. Да, сестра, так ты еще не позорилась… И не видать тебе внутренних покоев Храма просто вот как своих ушей. Издалека видно, подойти никак, говорят китайцы. От чашки до губ путь далек лежит, говорят англичане. Близок локоть, да не укусишь, говорят русские. И что-то такое еще говорят испанцы. «Карамба! Остиа! Кохонудо!» – вот что не говорят, орут испанцы… Мэй готова была разреветься. В голове было пусто и безвидно, как в первый день творения. Баба вздорная, мысленно хлестнула она себя по щеке. Истеричка. А ну, взяла себя в руки. Но, господи, как же обидно…

Однако клеточки зоны Вернике – о, серые клеточки лингвиста! ментальную моторику не пропьешь! – уже раскладывали реплики Оола на лексемы и словоформы, подвергали их синтаксическому, семантическому, фонологическому анализу, отыскивали в вежливых оборотах характерные для омоомоо эпентезы (их тут пруд пруди) и пять видов рекурсии, толковали услышанное по Хомскому, Джекендорффу и Мнацаканян. Отдельный сегмент мозга Мэй трудился над эхом. Над сложным, переливчатым, прекрасным эхом. Или, может, прекрасно было то, что Мэй могла наконец-то понимать, как оно прекрасно. Только вот…

Что он сказал? Что я не услышу Бога? Никогда не услышу Бога – я?

Очухавшийся вычислитель щелкнул, и Мэй осознала, что Оол сказал не «мооа», но «мо’аоа». Первое слово употреблялось часто, ибо предназначалось для поминания местного Всевышнего всуе. Второе Мэй слышала до сих пор только от монахов, когда те – редко, очень редко – покидали стены обители.

Оол понял, что она поняла, а Мэй поняла, что он это понял, и когда их взгляды встретились (глаза Оола смотрели теперь прямо, как если бы он был человеком или, допустим, камбалой), старый гад почти пропел – и Мэй различила в этом пении эхо не только сказанного при ней, но и чего-то, что говорилось ранее, где-то, когда-то, Оолом и кем-то еще; интерференция двух и без того сложных мелодий зачаровывала:

– Госпожа Мэй, господин Аббат просит вас встретиться с ним немедленно.

Помедлив, Оол добавил – на корявом, лишенном эха, искусственном языке людей космических, он же «стеланто»:

– Готовьтесь. Будет экзамен. Самый главный.

В любой пристойной ксенолингвистической энциклопедии написано: «Гл. трудность я-ка омоомоо – явл., получившее в лингв. среде название «эхо».

Полуправда хуже лжи. Эхо было не трудностью, не препятствием, но самым настоящим проклятием. А в случае Мэй – еще и границей, отделявшей ее от Храма. Который, разумеется, не был именно Храмом, как Аббат не был похож на аббатов Земли ни званием, ни функциями. Но что толку в словах? На этой планете существовало единобожие ничуть не хуже иудейского (Яхве) или древнеегипетского (Атон). Подробностей никто не знал. То есть известна была материальная сторона культа: едва прилетев с Земли, специальные люди сразу принялись каталогизировать вотивные предметы, абстрактные статуэтки и узорные барельефы. Кое-что известно было о космогонии и молитвах, хотя и существенно меньше. Философия, составляющая ядро местной веры, оставалась энигмой. Философией занимались одни только монахи (которые не были в строгом смысле слова монахами – оговоримся в последний раз; sapienti sat). Жили они в Храме, куда Мэй не пускали: пересекать порог Храма могли те, кто говорил на омоомоо чисто – «как звучит ветер». Мэй не звучала как ветер, потому что ей не давалось эхо.

Что такое эхо? Если коротко (см. пристойную энциклопедию) – итерационное смысловое интонирование, подчиняющееся определенному набору правил. Если человеческим языком…

Всякая беседа носителей омоомоо идет как бы на двух уровнях. Как бы потому, что уровни эти – единый речевой поток; чисто формально можно, конечно, отделить интонацию от смысла, хозяин барин, но все ведь в курсе, что интонация – тоже смысл. Попытайтесь тем не менее вообразить. Реплика номер один в диалоге на омоомоо обладает собственным интонационным рисунком. Реплика номер два, или ответная, должна этот рисунок отразить – и вплести его в свою интонацию. Получается именно эхо, звуковая тень, отголосок собеседника; но это еще не все. Третья реплика обязана учитывать уже интонацию номер два, которая несет внутри себя интонацию номер один. В четвертой реплике слышны реплики первая, вторая и третья – ранние глуше, поздние яснее. И так далее, и так далее, и так далее.