Марина Ясинская – Русская фантастика – 2019. Том 1 (страница 73)

Редкий человек способен выдержать самый короткий разговор на омоомоо без того, чтобы расстроенный абориген не отвел оба глаза – один в сторону, второй вниз, вот как Оол. Мэй жила на чертовой планете три с половиной года. Ее рекорд был – десять достойных реплик в разговоре один на один. Десять! Некоторым этого не хватило бы, чтобы обсудить, что у нас сегодня на обед. И это еще, заметим, при благожелательных собеседниках вроде Оола, который согласился быть ее наставником (не бескорыстно – Земля платила за Мэй грузами Великого Белого: для Земли – пустяк, для аборигенов – величайшее лакомство на вес мускатных орехов в средневековой Франции). А уж что творилось, когда трое, пятеро или семеро (четных чисел тут опасались, кроме самоочевидной двойки) аборигенов собирались, чтобы насладиться интеллектуальной беседой на крайне специфическую тему…

Как водится, эхо простолюдинов было попроще, а эхо аристократов (которые в точном смысле слова не были… извините) – изящнее и, как бы это, эквилибристичнее. Насколько можно было понять, образцовое эхо сохраняли монахи Храма – что Мэй, дочь священника, ничуть не удивляло. Не то чтобы она сильно интересовалась туземной религией или религией вообще; дочери священников часто агностики, если не атеистки. Мэй, если честно, интересовалась только и единственно эхом. Чистым, классическим эхом Храма. Забыт был даже жених, брошенный на Земле, казалось, совсем в другой жизни.

Она дала себе слово провести здесь ровно пять лет – и улететь восвояси. Она должна была попасть в Храм. Она слушала омоомоо, говорила на омоомоо, видела сны на омоомоо, но не могла продвинуться дальше десятой реплики. Иногда ей казалось, что проще вызвать земной транспорт и забыть про омоомоо навсегда: не было в знаемой вселенной ничего сложнее этого языка, не по Сеньке шапка, финита.

Иногда – но не сегодня.

Аббат, как оказалось, терпеливо дожидался в одной из соседних – по северо-восточной анфиладе, потом на север – комнат. Был он еще дряхлее Оола и к тому же редковолос – на этой планете такой же верный признак глубокой старости, как на далекой Земле. Мэй казалось, что глаза Аббата гуляли, как та кошка, сами по себе, но, может быть, он удачно имитировал аналог трясущихся рук в каких-то своих религиозных целях.

– Пусть ваша обувь не сносится вплоть до Возвращения, – сказал Аббат. (Чрезвычайно ясный рисунок. Как в учебнике – если бы кто-то удосужился написать учебник омоомоо. Спасибо, это я легко…)

– Да будет ваше имя вписано в Подводные Скрижали, – ответила Мэй. (Не дрожать. Не дрожать, дурища. Это твой единственный шанс – на что бы то ни было. Молодец. Отличное эхо, просто мисс Совершенство.)

Глаза Аббата резко сфокусировались, уши дрогнули. Потом он, глядя на Мэй одним глазом, посмотрел другим на сидевшего рядом Оола. Тот отзеркалил: один глаз на Мэй, второй – на Аббата. Так они и сидели, глядя одновременно друг на друга и на нее, отчего Мэй сделалось стремно – она так не умела.

Аббат молчал, его уши напряглись. Оценивает качество продукта, поняла Мэй. Экзаменатор хренов.

– Что бы вы сказали, если бы мы, недостойные, попросили госпожу оказать нам честь и посетить Храм? – спросил Аббат. (Неожиданно. В лоб. Но сложно, черт подери, слишком сложно… Третья реплика, а мне уже сложно. Эй, Мэй, где твоя волшебная десятка? Али ты отупела на местных харчах? Давай соображай и не тяни – сделай вид, что прислушиваешься, и строй, строй интонационный рисунок, будь он неладен…)

Мэй так и поступила: сделала вид, что прислушивается (раз уж вам можно, почему нам нельзя?) – и, по лингвистической привычке, действительно прислушалась, хотя слушать было уже нечего. Воздух не звенел – звенело эхо Аббата в ее голове. Что-то было в этом эхе особенное, какие-то странные обертоны, таких ей слышать не доводилось. Но, верно, их можно проигнорировать – это следы иных совещаний невесть с кем, не более. Сосредоточься…

Слава богу, то, что она хотела сказать, было сравнительно несложно – Мэй давным-давно заучила это предложение на любой подобный случай:

– Я бы сказала: это величайшая честь, которую ваша планета может оказать недостойной дочери Неба, – отчеканила она. (Молодчина! Ты лучшая! Но только – не расслабляться. Ой, у него уши задергались…)

Аббат сидел с таким видом, будто его жалила оса, а он героически не подавал виду. Уши торчком, хвост, видимо, пистолетом – под одеждой не видно. Глаза Аббата то разъезжались, то съезжались. Как супруги, периодически сомневающиеся в своих чувствах.

Потом что-то в его древней, очень древней голове устаканилось, и Аббат открыл рот. Мэй стиснула зубы. Ну же.

– Госпожа искренне хочет услышать Бога?

Мо’аоа. Опять мо’аоа! Что происходит?

Тут до Мэй дошло, и она моментально сникла, потому что уравнение решалось проще простого. Древний хрен задал блистательно интонированный вопрос, в котором слышалась крайне сложная – на самой грани восприятия Мэй – мелодика беседы, и вопрос этот относился к категории вопросов, предполагавших только незамысловатый ответ. «Хы» – «боол». Да или нет. Да, да, три тысячи раз да – но в это «да» Мэй должна была вложить эхо пятой реплики, спрессованное и трансформированное по законам омоомоо. Она много раз слышала, как это проделывают аборигены. Изредка она воспроизводила вполне пристойные «хы» или «боол» – но в куда более простых разговорах: реплики номер два, три, четыре. Но сейчас… о, здесь и сейчас требовался высочайший пилотаж.

Здесь и сейчас – или никогда. У тебя должно получиться, милая. На вдохновении – как иначе? На выдохе. Плавно…

А пошли вы все, подумала Мэй. Не получится – ну и сидите в своем Храме. Гори оно все огнем.

– Да, – бросила она.

Словно в колокол ударили. Она сама испугалась звука, что сорвался с языка. Уши Аббата встопорщились самым неприличным для уважаемого аборигена образом. Оол не шелохнулся, глаза неистово вращаются: левый по часовой стрелке, правый – против. Глаза Аббата, наоборот, как-то остекленели и даже помутнели. Он встал. Поклонился. Сказал:

– Пойдемте.

Сказал – будто несравненный маэстро сыграл на карильоне короткую и дьявольски сложную пьесу. В этой пьесе было все, что они успели сказать друг другу, и ее финальное «да», и много, много больше. Мэй тоже встала, преодолевая слабость в ногах. Воздух звенел. Или ей показалось? Ведь показалось, правда?

Повсюду – монахи и монахини. Снуют по тесным храмовым коридорам, медитируют, молятся, беседуют, поют, разве что не пляшут – по двое, трое, пятеро, семеро и большими группами. Будят Мэй, приносят ей еду, провожают в сад, в зал для молитвенных собраний, в туалет, наверняка бдят под дверью ее кельи по ночам, когда обе местные луны немилосердно светят в окошко и Мэй, мучимая бессонницей, ставит на патефон сознания пластинку «эхо всего, что я услышала за день». Честно сказать, излишнее внимание монахов за эти месяцы ей изрядно поднадоело. Дело понятное, не каждый день Аббат приводит в Храм инопланетянку – с гладкой кожей, черноволосую, без хвоста, и глаза всегда смотрят в одну сторону, и уши не топорщатся, и пальцы всего о трех фалангах… А все-таки лучше бы ее оставили в покое – или отвели наконец в Святая Святых.

Вот что успела понять и выяснить Мэй: в храмовых недрах скрыта тайна. Где-то внутри Храма живет Бог. По крайней мере, монахи (и монахини) в это верят – оттого и не пускают в обитель кого попало. Место, где живет Бог, именуется… ну неважно – не станем же мы воспроизводить все эти кликсы, абруптивы и прочую фонетическую фанаберию. Святая Святых, если коротко. Именно там можно услышать Бога.

В первый же день, когда Мэй переселилась из богатого дома Оола (тот дождался-таки очередной партии Великого Белого) в аскетический Храм, Аббат дал понять, что экзамен продолжается. Если по прошествии некоторого времени Мэй докажет, что готова к восприятию божественного, ее отведут в Святая Святых, и она услышит эхо Первых Слов Бога. Насколько грокнула Мэй, время от времени отдельные монахи (и монахини) удостаивались Его аудиенции, после чего получали право на редкий гонорифик, означавший «услышавший(-ая) Единственного».

Поборовшись с непростым эхом (шла, между прочим, десятая реплика; еще немного, и будет взята новая вершина, хей!), Мэй осведомилась, много ли в Храме народа, обладающего данным почетнейшим титулом. Выяснилось, что такого народа – ровно один монах: Аббат собственной персоной. О полученном в Святая Святых духовном опыте древний хрен предпочитал не распространяться, но и без того было ясно как день, что речь идет о своего рода сакральной инициации.

Мэй, дочь священника, была то ли атеисткой, то ли агностиком – она и сама точно не знала. В любом случае ни в какого Бога, натурально, живьем живущего в Храме, она не верила, потому что верить в такие штуки в эру космических полетов как-то смешно. Мэй сразу предположила, что Святая Святых – мрачная, пахнущая плесенью комнатенка, в которой нет ничего и никого вообще. Кроме только тишины, которая для аборигенов, как выяснялось, и есть Бог. Точнее, Эхо Бога.

Эти странные существа верили, представьте себе, что их речь есть послание, которое Бог написал Сам Себе.

Точнее, дело было примерно так: на заре времен, когда местный Бог как очумелый носился над местными же водами, Он решил сотворить аборигенов – и сказал Первые Слова. Слова эти, кстати сказать, не были тайной и частенько повторялись в молитвах – архаическая пафосная белиберда, – однако важны были не столько Слова, сколько Эхо. Поскольку создания сразу ответили Творцу на чистейшем омоомоо, их ответ, как моментальный снимок, запечатлел Божью интонацию – и с тех пор она звучит в каждой фразе на омоомоо, от молитвы до матерщины. Так просто Бога, разумеется, не расслышишь, поскольку на Его Эхо наложились и накладываются мириады других, куда более мирских отзвуков и отголосков. Но Святая Святых – это совсем другой коленкор.