Марина Ясинская – Русская фантастика – 2019. Том 1 (страница 71)
– Марьянка у нас потом родилась, – вместо всего этого сказал он. – Врачи говорили: нельзя. Говорили, Лизавете ее не выносить, а если даже удастся выносить, то… Ей ведь уже за сорок было. Но обошлось.
– Чудом? – насмешливо уточнил Дед Мороз.
– Да что ты заладил, – с досадой махнул рукой Виталий Кузьмич. – Чудом, юдом. Родилась, как люди родятся. Я на радостях половину денег, что на машину копили, в один день спустил. Сережки Лизавете купил, с брильянтами. Представляешь? Пошел в ювелирку, какие тут, говорю, самые дорогие из всех? Она ругалась потом, а я все одно не жалею…
Марьянка красавицей удалась, в мать. От ухажеров отбою не было. Смеялась: ну их, дескать, никто мне не нужен. Досмеялась. Один-таки нужен оказался – актеришка из Москвы. Влюбил в себя, увез, а потом обратно прислал. Без гроша в кармане, зато с двойней в подоле.
– Шурик и Шурочка, – улыбнулся Виталий Кузьмич. – Марьянка их в честь брата назвала, которого ни разу и не видала. Представляешь – и мальца, и девочку – обоих. Я к тому времени уже на пенсию вышел. Машину купил, все деньги грохнул, без остатка. «Ниву». Не новую, правда, но так их и встречал на вокзале – с машиной. Прошу, сказал, ехать подано…
Шурик спокойным рос, тихим, улыбчивым, как до него Санька. Зато Шурочка уродилась редкостной непоседой и егозой – на одном месте дольше пяти минут не сидела. За Виталием Кузьмичом ходила хвостом – не отцепишь. И в магазин продуктов купить за дедом вязалась, и в гараж за «Нивой» ухаживать, и на рыбалку по весне, и по грибы осенью.
– Елку для них, получается, рубить собрался? Для внучат?
– Ну а для кого же. Мне-то самому эта елка, сам понимаешь.
– Понимаю. А сюда-то как добрались?
– Как-как. Пришли. Добрые люди в пути не раз подсобили, выручили.
Виталий Кузьмич стал рассказывать. О том, как надрывались сирены. Как динамики заходились ревом «бактериологическая атака, всем срочно укрыться в убежищах!». Как они не стали нигде укрываться и прорывались сквозь охваченную паническим безумием городскую окраину. Как он гнал «Ниву» по ночным проселкам, как напоролись на мародеров, как чудом от них ушли. Как сменял машину на обрез, ящик с инструментами и запряженную ледащей клячей телегу. Как тащились и тащились на этой телеге на север. Как добрые люди в деревнях помогали кто молоком, кто хлебом и спрашивали: «Ну что там, в городе?» – а он отвечал: «Уже ничего». Как Марьянку едва не снасильничали случившиеся на пути цыгане, но он отстоял. Как кончились дороги и издохла ледащая кляча.
– Сюда уже пешком добирались, – закончил рассказ Виталий Кузьмич. – Не верили, что найдем. Шутка ли – бывший староверческий скит на речной излучине под холмом, других примет и не было вовсе.
Скит был древним, от времени и непогод прохудившимся. Виталий Кузьмич его денно и нощно латал. Крышу правил, стены конопатил. Дымоход, правда, восстановить не успел, и зимой топили по-черному.
– Так, значит, и живете, что ли? – подвел итог Дед Мороз. – В глуши, без людей.
Виталий Кузьмич помедлил.
– Так и живем, – буркнул он наконец. – Где их теперь взять-то, людей? Перемерли, считай, все. Дома в деревнях пустые стоят. Дверь в избу толкнешь – внутри скелет. А живых почти и нет никого.
– А я как же? – удивленно спросил Дед Мороз. – Может, и я не живой, по-твоему?
Виталий Кузьмич вздохнул, сплюнул в снег.
– Шутишь, что ли, – устало сказал он. – Впрочем, кто тебя знает. Мне безразлично, я уже ни во что не верю. Может статься, что и живой. Знаешь что, пойду я.
Хмель покинул его, в груди вновь нехорошо закололо. Очертания незнакомца начали вдруг расплываться, рассеиваться. Виталий Кузьмич вгляделся – черты лица у Деда Мороза стали нечеткими, будто паутиной затянулись, рыжий полушубок побледнел, словно вылинял.
– Постой, – донесся до Виталия Кузьмича по-прежнему бесстрастный, невозмутимый голос. – Ты елку-то наряжать будешь?
– Ну буду.
– Зачем?
И в самом деле, зачем, со злостью подумал Виталий Кузьмич. Дурацкий какой вопрос, идиотский. Ответа на него нет, его и раньше не было. Принято отмечать Новый год, он каждый раз отмечал, и никому в голову не приходило его спрашивать, зачем, мол. Мало ли, что людей вокруг не осталось. Он-то есть. Лизавета есть, Марьянка, Шурик, Шурочка. А значит…
– Ничего это не значит, – услышал Виталий Кузьмич и подумал, что рассуждал, наверное, вслух, иначе как этот Дед Мороз мог проникнуть в его мысли. – Ничего, понял? Знаешь, почему я к тебе пришел?
Виталий Кузьмич вскинул голову и не увидел перед собой никого. Место, на котором стоял Дед Мороз, опустело. Но голос почему-то упорно продолжал звучать.
«Кредит чудес для людей исчерпан. Но чудеса еще есть. Не для всех. Только для тех, кто умеет творить их сам. Кто прорвался там, где прорваться нельзя. Прошел там, где никто не ходит. Выжил в местах, где все остальные легли. Не опустился там, где… Неважно. У меня осталось в запасе чудо. Одно, новогоднее. Поэтому и пришел. Проси и забирай».
Голос умолк. Виталий Кузьмич оторопело огляделся по сторонам. Все было как всегда. Как обычно в суровом и опустевшем мире, для которого исчерпался кредит чудес. В десятке шагов спереди чернел лес. Сзади уходила к скиту цепочка следов. Солнце закатилось уже за деревья. Ветер гнал с запада на восток отару сизых мясистых туч. Стояла тишина, ватная, предвечерняя, мертвая. Мертвая, как… Как…
– Мертвая, – вслух сказал Виталий Кузьмич. – А могла быть живая.
Он с трудом сдержал слезы. Шагнул вперед, с трех ударов срубил молодую ель, дотащил до саней и, впрягшись в постромки, поплелся назад, к скиту.
Идти было тяжело, неимоверно тяжело, но Виталий Кузьмич, стиснув зубы, шел и шел, волоча за собой сани. Вечерние сумерки догнали его, окутали. Мороз, уже не таясь, хватал из-под одежды остатки тепла.
– Врешь, – хрипел Виталий Кузьмич. – Врешь, сука.
Он остановился, залпом опустошил чекушку, швырнул ее в снег. Он дойдет, непременно дойдет. Украсит елку ватными хлопьями, зажжет свечи. Затопит печь, усадит себе на колени Шурочку. Будет тепло. Спокойно и тепло…
Зимой они топили по-черному. Весь декабрь, за ним январь. К началу февраля истощились сделанные летом припасы, но дров было вдоволь, и смерть от холода им не грозила.
Февраль и съестное закончились одновременно. Лизавета умерла пять суток спустя, на следующий день не стало Марьяны, за ней Шурика.
Виталий Кузьмич не заметил, как к скиту подобрался волк. Он увидел зверя, когда тот был уже метрах в сорока от крыльца. Остальное он помнил плохо. И как добирался до приткнувшегося к торцевой стене обреза. И как, волоча его за ремень и спотыкаясь на ходу, целую вечность брел через сени к дверям. И как наводил весящий, казалось, с центнер короткий ствол.
Потом Виталий Кузьмич, извиваясь, полз к распластавшейся на снегу волчьей туше. Припав к расколотому пулей покатому лбу, лакал кровь. Потом на четвереньках пробирался обратно к крыльцу. Налегке, оттого что дотащить волка до Шурочки был не в силах, но оставалась еще надежда дотащить до волка ее. Потом он наконец добрался, перевалился через порог и, вытянув руку, коснулся дрожащими пальцами ледяной детской щеки. Потом Виталий Кузьмич завыл.
Он похоронил семью на заднем дворе на следующий день после того, как зажарил волка. Когда снег стаял, поставил на могилах кресты. Затем собрался и пустился в путь. За полтора месяца Виталий Кузьмич обошел с десяток окрестных деревень. В четырех из них жили еще люди, но Виталия Кузьмича не пустили, где-то шуганули для острастки из ружьишка на околице, где-то издаля послали по матери. В остальных деревнях людей не было. Он мог бы остаться доживать в любой из них, но лишь забрал инструменты, утварь и саженцы. В июне он вернулся к своим.
Он прожил в ските шесть лет. Каждое утро аккуратно вычеркивал из самодельного настенного календаря очередную дату, затем хлопотал по дому или на огороде, латал, смолил, мастерил, окучивал и под вечер отправлялся на задний двор. Проводил у могил час-другой, съедал нехитрый ужин, запивал травяным чаем. Иногда ему являлась Лизавета, садилась рядом, бестелесная, немногословная, и Виталий Кузьмич делился скудными новостями. Время от времени Лизавету сменяла Марьяна. Бывало, что и Шурик.
Покойную внучку Виталий Кузьмич видел всего лишь раз.
– Пять минут, может быть, десять, – сказал он, когда Шурочка появилась перед ним. – Я мог бы увидеть того волка на десять минут раньше. Всего на десять минут. Где были мои глаза?! Прости, если сможешь… Прости!
Дряхлый мотор внутри него захлебнулся болью, Виталий Кузьмич повалился на землю навзничь. Пришел в себя он лишь к утру, и с тех пор Шурочка не появлялась ни разу. Щадила его. Невесть зачем берегла никчемушного старика с вялым, больным, едва гоняющим по жилам кровь сердцем. Сумасшедшего старика, ко всему.
Виталий Кузьмич осознавал, что давно уже не в здравом уме и что жить дальше нет никакого смысла. Он мог бы в любой момент отправиться туда, к своим, но почему-то продолжал жить – сам не понимая зачем…
Когда до скита осталась какая-то сотня метров, стемнело окончательно, но ни заплутать, ни замерзнуть Виталий Кузьмич уже не боялся.
– Чудо, говоришь? – обратился он к истаявшему на лесной опушке видению. – Ну-ну.
Набычившись, он потащился дальше. Одолел последнюю сотню метров. Ухватил за макушку елку, потянул за собой на крыльцо, отворил дверь. В сенях было темно, Виталий Кузьмич втащил елку вовнутрь и запалил лепящуюся к стене свечу.