Марина Винтерс – Максимилиан (страница 4)

Там собирались новые усилия,

А здесь хранили камень да покой.

Не было сил для долгого отпора,

Не было денег на большой ответ;

Казна была, как сумрачная нора,

Где даже эхо не хранит монет.

И если б воина послать на стены,

То чем кормить его в тревожный день?

И если бы собрать людей немедля —

На чём держалась бы их ратная тень?

Так, между страхом и бессильем тихим,

Жила страна, как дом без крепких дверей,

Где каждый шаг чужой казался лихом,

А каждый шорох — вестью от зверей.

Отец Максимилиана это видел

Не как в красивой летописи бед,

А в каждой трещине, в ночной обиде,

В пустых амбарах и в числе побед.

Он знал: война не ждёт благих решений,

Не понимает добрых слов в ответ.

И если промедлит хоть на мгновенье —

Страну не спасут ни печать, ни совет.

Тогда в совете, в зале тёмно-сводной,

Где свитки старые лежали на столе,

Он долго слушал голос осторожный

Тех, кто шептал о браке в стороне,

О том, что Бургундия — не просто имя,

А сила, золото, союз, защита, власть;

Что с Марией, герцогиней юной,

Ещё возможно не позволить пасть.

И он решился — не от жажды славы,

Не от мечты о династийных днях,

А потому, что видел: нет управы

На бедность, если враг уже в дверях.

Он вызвал сына. В комнате холодной

Сидели оба, как в тумане дня.

И голос отца, усталый и негромкий,

Стал тяжелей, чем лязг железа и огня.

«Сын мой, — сказал он, — край наш окружён,

И нет у нас ни времени, ни силы.

Пусть гордость будет позже, в лучший сон,

— Сейчас нам надо не краснеть, а жить бы.

Я долго верил: можно удержать

Землю одну лишь честью и законом.

Но мир жесток, и времени не ждать,

Когда тебя толкают к краю склонов.

Соседи рвут нас, как сукно на нити,

И каждый хочет взять себе кусок.

Нам нужно не мечом теперь — а выйти

К тому, кто может стать нам в помощь в срок».

И принц поднял глаза, ещё суровей,

Чем были окна в сумеречный час.

Он понял: то, что названо судьбою,

Сейчас войдёт в его судьбу как в нас.

«Ты вновь о браке?» — тихо, с тяжким гневом,

Он молвил, сдерживая боль в груди.

«Союз с чужой наследницей — не гнев ли

На сердце, что просили сохранить?

Я не хочу быть выкупом державы,

Я не хочу любить по приговору.

Мне чужд расчет, где чувства — только право,

А человек лишь знак в чужом разговоре».

Отец молчал. И в этом молчанье были

И стыд, и правда, и последняя черта.

Потом он встал — не царственно, а с силой