Марина Важова – Ручная сборка. Истории, записанные по памяти (страница 5)
– Заткнись! – отвечаю тихо и зло, – и больше никогда не упоминай об этом…
Дверью хлопнула с такой силой, что в сумке выключился телефон. Поэтому все последующие звонки: от него, от Тумашевой, – увидела только вечером, вернувшись домой. Да и то не сразу, а ближе к ночи, когда обвальная тишина показалась уже слишком подозрительной.
Про племянницу Леночку Олег вспомнил кстати. Действительно, у неё в юности проявлялись паранормальные способности. По крайней мере, это касалось того, что предшествовало пожару. Тогда в одно лето сгорело в Алтуне шесть домов, том числе, и мой. Чему она стала свидетелем и даже участником. Меня там не было, так что сужу с её слов и рассказов соседки.
Первое. Дня за три до пожара из нашей избы ушли крысы. Исход их наблюдала соседка Валя, видела, как по траве за забором что-то ползёт, решила, что гадюка или уж. И ползёт в сторону её дома. А уже когда подползло ближе, увидела шеренгу крыс с маленькими крысятами, семенящих от нашего дома.
Второе. В ту же ночь Лена проснулась, будто кто её окликнул. В окно светила луна, и в её мертвенном свете племянница ясно увидела, что висящая над столом репродукция «Мадонны с младенцем» Леонардо дрогнула и стала расплываться.
И вот уже сама мадонна сидит на лавке у стола и с той же с улыбкой держит в руках игрушку, к которой тянется младенец. Улыбка её становится всё шире… шире… и Лена явственно замечает в углах её губ клычки… Они растут, и вот уже она смеётся, по-змеиному высовывает и прячет язык, а младенец зло смотрит в угол, где стоит кровать… и Лена просыпается.
Третье. Накануне пожара она с подружками отправилась в клуб, что в соседней деревне. Только вышли на большак, у неё что-то со зрением произошло – ясно видит то, чего никак видеть не может: водонапорную башню, бензоколонку, монастырскую церковь в Пушкинских горах, которые в тринадцати километрах от нашей деревни. Потом дорога начинает подниматься в небо… и Лена падает, на несколько секунд теряя сознания.
Она обо всём этом рассказывала, но никто внимания не обратил, посчитав в одном случае ночным кошмаром, в другом – что перегрелась на солнце. Но исход крыс – это ли не явное указание на катастрофу?..
Да, этот сюжет тоже мог бы войти в мою рукопись. Но теперь уже поздно. Особенно после того как я хлопнула дверью.
Томительное ожидание. Прошла неделя, Олег не звонит-не пишет. Я тоже молчу, выдерживаю характер. Да и что я теперь могла бы сделать? Мяч на их стороне, так что жду передачи пасов и удара в ворота, которые защитить не смогу, да и не хочу.
Уж скорее бы всё закончилось, чтобы не думать об этом, не надеяться. Я устала. И не от работы над рукописью, нет, а от ожидания очередного подвоха. Олег ведь бывает очень злопамятным, вернее, бывал…
Может, они там составляют список замечаний? Только зря время потратят. Ничего переписывать не буду. Или не зря, и правки пустяковые, обоснованные? Внесу их, и книга моя вскоре уйдёт в типографию, а к Новому году появится в магазинах…
Размечталась, дурища, они там, небось, с юристом неустойку обговаривают за срыв сроков и несоответствие теме.
Да что угодно – лишь бы скорее…
Почему-то вдруг вспомнилось, как мы с Олегом познакомились.
Это случилось в Голландии, куда я приехала в рабочую командировку по приглашению семейной пары, владельцев типографии, которые явно рассчитывали продать моей фирме своё старое печатное оборудование. Приставили ко мне Дежу, девушку, которую я сначала приняла за парня. Да она, в общем, и была парнем, но это другая история…
Короче, мы с ней не поладили, и я на некоторое время осталась без опеки, правда, всего на два дня, но… Это оказалось весьма полезно и для моего английского, и для выбора будущих партнёров…
Так вот, английский… Я ждала владельца небольшой галереи, имея ещё одну цель: наладить культурный обмен. Для чего привезла папку с образцами графики и пачку слайдов живописи ленинградских художников.
В залах развешивали очередную экспозицию, хозяин пообещал освободиться через полчаса, и я стала ждать. Вместе со мной ожидал высокий бородатый мужчина богемного вида. Он бегло говорил по-английски, спросил о цели моего визита.
– Я представляю художников, хочу договориться о выставке, – бойко ответила я, с некоторым тщеславием вспоминая, что меня во всех странах принимают за свою: в Германии – за немку, в Финляндии – за финку, и здесь, в Нидерландах, меня принимают за голландку, даже иногда просят указать дорогу.
Он же хотел открыть книжный салон, совмещённый с художественной галереей. Мы ещё минут пятнадцать поговорили. Меня интересовало, что он знает о коммерческом успехе художественных галерей, на что получила ответ: «Это во многом зависит от конъюнктуры. К примеру, сейчас очень важно, откуда родом художник».
– Where are you coming from2? – поинтересовалась я.
– I am from Mosсow3, – с гордостью ответил бородач.
– А я из Питера! – завопила я во всё горло. На сём наша «светская» беседа закончилась, к тому же вышел хозяин, и они вдвоём ушли в недра галереи – продолжать разговор на международном языке.
На следующий день мы встретились в театре, куда меня затащили мои хозяева послушать итальянскую оперу. И тогда уже познакомились по-настоящему. А потом – совсем по-настоящему, так что «Красная стрела» целый год была нашим излюбленным транспортным средством. А ещё четыре года мы жили вместе, у меня на Васильевском острове.
Олег и сейчас живёт в Питере, крайне полюбил его, а я давно перебралась в Выборг, городок, напоминающий мне кусочек средневековой Европы, на одной из холмистых улочек которой находилась та самая голландская галерея. С ней, кстати, у меня тогда ничего не вышло.
В конце прошлого года внезапно и очень быстро сложился сборник из новелл под заглавием «Записки белой цапли». Идея простейшая, как гамма… всё из тех же семи нот. По сути – стилизация реальных событий под китайскую средневековую прозу. Событий, по разным причинам задевшим, а порой сильно расстроившим меня.
Первое было даже не событием, а многолетним и очень обидным отношением человека, которого я любила, для которого сделала в жизни много хорошего. А он, видимо, не желая брать какие-либо ответные обязательства, проявлять на людях благодарность, лгал окружающим и, опасаясь, что правда всплывёт, больше не приглашал меня в свой дом.
Да, именно тогда, после особенно сильного удара под дых, прилетела писательская муза, тряхнула нефритовыми подвесками, стрельнула прорезью чёрных глаз и произнесла ясным голосом с китайскими модуляциями: «Они идут рука об руку и ловят в свои сети простодушных и доверчивых. Ложь целует в губы, усыпляя внимание, а предательство ловко расставляет силки».
Я чуть не задохнулась от этой фразы, но немедленно её записала. И лишь потом догадалась, что мне её навеяло. «Записки у изголовья» Сей Сёнагон – книга придворной дамы средневекового Китая, которую я прочла года три назад, валяясь на пляже острова Крит. Не сама фраза, конечно, а её подобие.
Мне даже не потребовалось заглядывать в текст, образы и нужные слова нашёптывала муза, приняв для пущей убедительности вид китаянки с высокой причёской, утыканной разноцветными шпильками, белым напудренным лицом и длинными, тянущимися к вискам чёрными бровями.
Когда история – конечно, поучительная, как и положено китайской прозе того времени – была дописана, муза исчезла. А я перестала страдать, и, испытывая любовь к этому человеку, продолжала помогать ему. И он опять стал ко мне добр и приветлив, принимал в своём доме, без слов выражая признательность.
Но пришла очередная напасть – мужчина, купивший соседский пустырь, потребовал перенести мой забор аж на три метра, ссылаясь на спутниковую разметку. Сильно расстроившись, я поначалу уговаривала его, предлагала любые деньги, а он угрюмо повторял: «Мне самому надо, здесь будет хозблок».
И тут я вспомнила о действенном средстве. Вернее, оно само напомнило о себе, и я с усмешкой записывала новую историю про богача, который позарился на возделанный клочок земли бедной вдовы, таскавшей на себе в горы воду для полива. Вдова сразу уступила и помогала советами жене богача. И небо вознаградило её, а богачу преподало урок.
Я решила сделать то же самое, даже подарила соседям прекрасную тую, которую они бережно выкопали экскаватором и посадили при входе. В результате мой сад стал короче не на три, а всего на полтора метра, и плетистые розы приобрели надёжную опору на стене соседского хозблока.
Так и повелось. Когда происходили события, приводившие меня в гнев или расстройство, появлялась муза в китайском облике и нашёптывала очередную средневековую притчу, которую мне оставалось только записать. Я прилежно стучала по клавишам компа, ныряя в справочники за правильными терминами.
Досада и неприязнь уходили, а люди, ставшие прототипами «Записок белой цапли», больше не раздражали меня. Я даже испытывала по отношению к ним чувство некоторой вины и одновременно признательности. Иногда заглядывала им в глаза, желая убедиться, что раскосость, которой я их наградила в рассказах, на деле никак не проявилась.
До сих пор не могу уяснить, откуда взялась эта параллель с китайской средневековой прозой, почему идея так захватила меня, заставив ради точного понятия перерыть объёмы информации, вжиться в совершенно чуждый мне образ мыслей и поступков каких-то древних китайцев.