Марина Важова – Ручная сборка. Истории, записанные по памяти (страница 3)

Ну, кидались… может, правда, не в кота, а друг в друга… Их пацаны-двойнята мелкими совсем были, но в паре – стихийное бедствие… Погодите-ка, а причём здесь суд? Если уж судиться со мной, то не парням, а бате или мамаше. Ирке – за нелестную характеристику, Сашке… Ну, он-то знает, что я имела в виду, говоря о продаже студии звукозаписи, полученной «Рекордом» от ТНХК. Так что вряд ли Саша вякнет, у него за спиной тогда, в 90-е, стояли суровые люди, вскоре тот комбинат и развалившие…

– Вот Сашку сейчас удивлю… кого я встретила, – азартно продолжает Ирка, уже набирая номер.

Дальнейший разговор с моим бывшим замом передавать бессмысленно. Саша, безусловно, не разделяет восторга супруги, он вообще молчит в трубку, и это молчание красноречивее любых слов. Он прочёл и понял! Понял, что я в курсе той давней авантюры. Подумаешь, авантюра – сущий пустяк! Если писать обо всём, что я знала, мне не суда нужно опасаться…

Молчаливый мужичок, их сосед по даче – буквально рядом со мной, в десяти минутах езды – любезно предложил подвезти. Выгружаясь из джипа, я кивала и обещала… обязательно встретимся… как-нибудь устроим шашлыки…

А дома немедленно выпила рюмку коньяка.

Звонил Олег. Не рано, он мой режим знает. Без всяких реверансов – тебе сейчас удобно? не помешал? – сразу к делу. И хотя начинает «за здравие»: тема хорошая, за трёх сестёр спасибо, отсылка к Чехову повысит спрос, – быстро сползает если не на полный разнос, то на суровый выговор.

– Ты ведь знаешь, что без диалогов или монологов, короче, без прямой речи никто теперь в книгу не заглянет… И не пиши такими длинными периодами… Кто это читать будет? Старичьё? Так они современных писателей не признают, и тебя не призна́ют, не надейся. А твои перескоки, мы уже об этом говорили, сбивают читателей с толку. Они же теряют нить повествования, вынуждены заглядывать назад. Шанс, что плюнут и бросят, весьма велик.

Тут я с ним не согласна. Тематические перебивки обогащают сюжет, придают динамики. Но сейчас лучше промолчать, ведь Олег, как всегда, приберегает козырную карту напоследок. После того, как ты уже морально готова к худшему, он ослабит хватку и тем самым принудит сделать то, чего раньше по обоюдному умолчанию не требовалось.

– У тебя там наметилась мистическая линия… – продолжает Олег, постукивая клавишами компа, значит, попутно ещё пишет что-то, Бонапарт хренов, – девочка вышла с болот не та, похожая, но уже другая… и чудесные спасения… Или вот здесь ты пишешь: а затем где-то происходит надлом, о котором история умалчивает… Нет уж ты, пожалуйста, не умалчивай. Что за надлом? Его надо показать. Вдруг это одна из промежуточных кульминаций? Короче, я с Тумашевой этот момент обсудил, добро на мистику получено. С мелодрамы отходим.

И услышав напряжённое молчание в трубке, вздыхает, усмехается и тепло так припечатывает: «Ты ведь помнишь у Чехова: „Если в первом акте на сцене висит ружье, в последнем оно должно выстрелить“? Так выстрели, чёрт тебя подери! Жанр мистики позволяет без всяких трупов и кровищи устроить форменное нагнеталово, что нынче так любезно, не побоюсь сказать, широкому кругу читателей. О диалогах не думай, – подстилает соломку Олег, – есть спецы по болтовне, нужно будет – привлечём».

Это он меня лихо Чеховым поддел. А что мне теперь с Валентиной делать? Там никакой мистики даже близко нет. Голая бытовуха в стиле Трифоновского «Обмена». Я как раз на контрасте решила подать близнецов, на полной непохожести и в то же время повязанности общим прошлым. Девять месяцев в одной утробе магнитят их, как ни крути. А старшая Инга, богатая счастливица, к тому же родная лишь наполовину, всё равно никогда своей не станет, хоть расстелись… Или в конце всё же станет?

В любом случае, мистика интереснее, чем мелодрама. Больше возможностей спрятаться за призрачным фасадом. Эфемерность бытия, так или иначе, присутствует в прозе жизни. Оставлю одной сестре быт, усугублю трагедией, а другую закручу-заверчу, народных поверий подпущу. Но что делать со старшей? Дать роль оракула-покровителя или жертвы заговора? Вот думай теперь, голова, раз «добро на мистику получено».

Опять приснился лифт. Одна из его разновидностей – «старинная рухлядь». В этот раз я заранее знала, что никого в кабине рядом не окажется, но ехать надо очень осторожно, не делая резких движений. Опасность таилась под полом, откуда шёл томительный звук ночных сверчков. В полу была щель, прямо посередине. Эта щель расширялась, мне пришлось прислониться к стенке, чтобы не провалилась нога. Концовка сна смазалась, но вроде ничего страшного не произошло. Как говорит нынешняя молодёжь, лайтовый вариант.

Стилистику сна про лифт я узнаю́ с «первых кадров». Чаще всего приезжают развалюхи, громыхающие, запинающиеся, иногда с оторванной, висящей на одной петле дверью. Заходить в них очень страшно, но почему-то необходимо. И едет такая халабуда как попало, останавливается рывком, держаться не за что. Но выходишь, не оглядываясь, с облегчённым вздохом: на сей раз пронесло…

А вот если ничего не предвещает, и кабинка новёхонькая, и свет приветливо горит, тогда жди ужастика. То вдруг лифт падать начнёт, сорвавшись с упоров, то между этажами застрянет, и я карабкаюсь, срываясь, чтобы вылезти на площадку. Нарастающая тоска – нет, не смертная, а обыденная, сродни пониманию, что беды не избежать – лишает сил. Просыпаюсь с бьющимся кое-как сердцем и не сразу осознаю, где я…

Правда, больше не появляется в треснувшем зеркале кабины бледное, почти уродливое лицо мужчины. Ушёл из моего сна и теперь одиноко бродит по городу, глядя себе под ноги. Возможно, высматривает мои следы.

Он точно существует, этот человек. Однажды я встретила его в метро. Он поднимался по эскалатору, а я спускалась, торопливо бежала, с извинениями обходя стоящих у перил. И вдруг почувствовала, что на меня кто-то внимательно смотрит. Остановилась, глянула направо и сразу его узнала. Ещё некоторое время мы пристально вглядывались друг в друга, развернув головы…

Получила от Олега план моего сочинения. Пишет: сделал за тебя работу, раз тебе недосуг. Ага, так я и разбежалась! Даже по собственному плану не могу писать. Конечно, краткое содержание, эскиз набрасываю, но и отступаю от него с лёгкостью, если понесёт.

А ведь это и есть самое главное – чтобы понесло. Включается некий внутренний соавтор, до поры до времени преспокойно дремавший под стук клавишей. И вдруг, разбуженный, со словами: ну-ка, подвинься, теперь моя очередь, – незаметным образом перехватывает инициативу, предоставляя мне чисто технический набор текста.

Чужие сочинения тоже не исправляю. Дохлый номер. У тебя же рука набита, большой опыт! – огорчается Олег. Он считает, что это мои капризы, и всё из-за того, что я не нуждаюсь в деньгах. Тут он не прав. Деньги всегда нужны. Но не настолько, чтобы в мои годы начать карьеру литературного негра.

Опыт, конечно, есть… негативный. Да, написан десяток романов, повестей и рассказов на несколько сборников… А издано всего ничего: только повесть и пара новелл. Зато масса наработок! Не знаю, хватит ли мне оставшейся земной, притом разумной жизни.

Сижу, перебираю свою папку «Планы» с файлами когда-то новых идей, отчасти проработанных, отчасти собранных в последовательную пунктирную нить. Одному сюжету семь лет, другому десять. Последнему – месяц. А вот мечта-эпопея «Алтун», жизнь длиной в четверть века, где по замыслу равноправны пейзаж, люди, животы всякие, дубы и дороги. И начало есть, определяющее и стиль, и темп…

Все эти наработки мертвы. Их, когда-то вспыхнувших озарением, наполненных биением путеводной нити сюжета, с подробностями, подсмотренными, пережитыми, – их уже не воскресить. Слушаю записи разговоров, десятки диктофонных документов, и никак не могу нащупать тот нерв и откровение, двигавшее мной когда-то… Что я этим хотела сказать? Зачем записывала откровения деревенской старухи?

Провал. Межвременье. Пустой лист.

Порой тексты накатывают во время прогулок, всегда под ритм скандинавской ходьбы. Сестра Тома, заметив меня в парке, говорит подружке: «Вот моя Марусечка принимает послание». А я и не вижу их. Остановлюсь и поскорее наговариваю в диктофон, а дома переношу в файл рукописи.

Садясь за компьютер, понятия не имею, что будет дальше, пока сверху не получу очередной транш. И когда он приходит, тексты зацепляются, ложатся под строчку. Пишу и не знаю, что произойдёт в следующую минуту. Герои, действие – всё идёт помимо воли. Главное – сразу же дарёное ухватить и поточнее записать.

Как-то прочла внучке Маше кусок из романа «Призраки Летнего сада». Она, с побледневшим лицом:

– А дальше что? Они встретятся?

– Да я ещё не знаю, только пишу…

– Бабушка, ну пожалуйста, не убивай его!

Вот не уверена я, что смогу выполнить её просьбу… не в моей власти.

И так всегда. Я ведь понятия не имела о фабуле рассказа «Под соусом Гервица», не знала, что случится с главным героем и вообще, кто он такой. Фигура, черты лица проступали фрагментами. Просто шла вместе со своей героиней по горбатым улочкам Выборга вслед мужчине, явно приезжему – судя по карте, с которой он сверялся. Внезапно он обратился ко мне (к ней) с вопросом… И тут я очнулась. Но лишь отыскав помеченный на его карте дом, поняла, к кому и зачем он идёт.