Марина Важова – Ручная сборка. Истории, записанные по памяти (страница 2)
Пляж быстро заполнялся людьми, и мы уже не смотрели в его сторону. А когда собрались уходить, подъехал милицейский газик, за ним «скорая», над мужчиной склонилось несколько человек, закрыв его от нас. Слово «утопленник» хлестануло плетью, мы спешно похватали вещи и, не чуя ног, летели вдоль стен Петропавловки к трамвайной остановке.
О занятиях не могло быть и речи, решили ехать ко мне на Васильевский и всю дорогу вспоминали о прошедшем: как вставали в завлекательные позы, нарочно говорили пошлые глупости. Зашли в парадное и обрадовались, что лифт внизу, в кабине горит свет, дверца чуть приоткрыта… А когда сунулись, увидели неподвижное тело. Лицом вниз…
Перепрыгивая через ступени, на одном дыхании взлетели на пятый этаж и, лишь оказавшись в квартире, сообразили, что в лифте валялся пьяный. Смех, истерика, полбутылки Киндзмараули, оставшейся после дня рождения…
Надо же, столько лет прошло, а память услужливо сохранила детали и возвращает событие в виде сна…
Моё утро начинается не раньше двенадцати. Этот режим, съехавший «в ночное», зимой неудобств не доставляет. Встречи, дела и звонки назначаю на вторую половину дня. Да и сколько там этих встреч?! Ручеёк связей с годами всё больше скудеет.
А ты пока делай своё дело и не отвлекайся. Ну, иди выпей кофейку, присланного зятем-бариста, съешь бутерброд с бужениной и кусочек чёрного шоколада. Поднимись наверх, покрути педали на тренажёре – и за работу.
Через балконную дверь кабинета виден соседний дом. Со второго этажа странным выглядит его крыльцо, совсем рядом, на уровне глаз. И хотя понятно, что причиной тому склон, а дом соседей, как и весь участок, искусственно приподнят и выровнен в горизонталь, – такая близость чужой, посторонней жизни всегда смущает.
Впрочем, смущать меня некому. Уже который год там никто не живёт, люди молодые и обеспеченные – за кордон подались. Но кто-то невидимый присматривает за домом. Его появление знаменует свет в окне кухни и приплясывающая огоньками гирлянда под потолком в гостиной. А может, никто туда и не приходит, просто работает система «умный дом», создающая эффект присутствия…
Кстати, про этот самый эффект. Я редко смотрю телевизор, очень редко. Практически никогда. «Да я его вообще не смотрю, включён для фона, как будто в доме кто-то есть», – говорит приятельница.
Мне этого не понять. Для фона – дождь за окном, пробег электрички, пение птиц, вздохи и скрип деревянных ступеней лестницы, музыка, в конце концов!
В доме всегда есть я и мои мысли. А какие могут быть мысли при включённом телевизоре? Хватит и этого безобразника-телефона, звонок которого, слава тебе Господи, можно отключить.
Достаточно и того, что присутствую
Привычка к одиночеству переросла в любовь…
Как там, у Александра Дольского? «Я за тебя весь мир отдам… но одиночество прекрасней».
Пришлось отправить свои «достижения» Олегу по его настоятельной просьбе. И так отмазывалась, как могла. Припёр всё-таки, как он это умеет – разжалобив. На шефа валит, тот якобы грозит неустойкой. Кому? В моём договоре об этом ни слова. Значит, Олегу страдать за упрямого и ленивого автора.
То, что я уже написала, им явно не понравится. У меня получается что-то вроде Чеховских «Трёх сестёр», только на современном материале. Знаю заранее все его возражения: зачем ты опять в «совок» полезла, кому это сейчас нужно?.. Детство лучше пропустить, побольше движухи, никаких внутренних монологов, это сбивает наших читательниц с толку… С завязкой не тяни, и кульминацию поострее. Хэппи-энд не забудь, в финале все должны улыбаться живые и невредимые. Злодея можешь под конец кокнуть, только без натурализма…
А у меня – вечная история с продолжением, с временны́ми перескоками, параллельными судьбами, и до хэппи-энда весьма далеко. Не понравится – переписывать не буду. Олег даже не догадывается, что я согласилась на договор, лишь бы преодолеть свою лень, компаньонку одиночества. Ведь у меня этот замысел – давний, и наработок достаточно, есть готовые куски текста… Но всё это, как вялотекущая шизофрения, ни тпру, ни ну. Одна надежда – сроками пришпорят, и я понесусь…
Читаю Набокова, полное собрание его рассказов, и мысль, что мне надо бросить писать, вот совсем бросить, потому что никому мои опусы не нужны, – уже в который раз приходит на ум. Пусть читают Набокова, если вообще читают, или хотя бы слушают в хорошем исполнении. А мне и гнаться за ним нечего – ведь в космос я не полечу, а здесь, на земле, таких, как я, «литераторов» – несметное число.
Особенно сильны его метафоры. Это что-то необъяснимое, как можно, описывая щемящее чувство накатившей влюблённости, вдруг отвлечься на мазок с натуры, предлагая трактовку столь же необычную, сколь и точную: «…небольшая компания комаров занималась штопанием воздуха над мимозой, которая цвела, спустя рукава до самой земли…».
Нет, у меня никогда так не получится, просто потому, что и в голову не придёт отводить глаза от главного события, поэтически описывая пустяки, не имеющие отношения к делу. Но они-то как раз на месте, как на месте может оказаться смех за стенкой в момент вселенского отчаяния…
Имя Гайто Газданова в рассказах Набокова появляется дважды на корешках книг его домашней библиотеки. В сочинениях Набокова стоят книги Газданова! И не у каких-нибудь заблудившихся эмигрантов, а у вполне вписавшегося в парижский муравейник доктора, во всех смыслах положительного героя, да и у самого автора.
А ведь у Газданова почти нет метафор, он пишет просто, как бы рассказывает кому-то, стремясь лишь к достоверности и не отвлекаясь от сути описываемых событий. Значит, и без метафор можно создавать хорошие тексты…
Ну, ты не очень-то обольщайся, не в метафорах и не в достоверности секрет читательского успеха. А в чём?
Послала Олегу сон про лифт. Он считает, что его можно вставить в повесть для усиления напряжённости сюжета.
А куда вставить? Такие сны годятся только Инге, она – городской житель, с лифтами знакома с детства. Но тогда получится, что только ей снятся пророчества и предостережения, а сёстрам – шиш, живите как попало.
Но ведь что-то мне снилось ещё, кроме этих лифтов, что-то навязчивое, пугающее… Так вот же – мобильные телефоны! Одно время они меня до отвращения преследовали.
Если я во сне лезу за мобильником или слышу его звонок, можно не сомневаться – сейчас кошмарики начнутся. Кнопки телефона либо западают, либо расположены кое-как, имеют непонятное назначение, а список абонентов, если и удаётся вытащить, являет бессмысленный набор значков. А я без связи, в незнакомом городе… Телефоны всегда были разными, и ни один не был моим, все чужие.
Но и телефонные сны – опять же Ингины. Только её они могли донимать по ночам, продолжая дневную круговерть деловой активности. У меня эти сны исчезли с появлением сенсорных дисплеев. Телефонные кошмары прекратились совсем. Ни одного за восемь лет…
После вчерашней встречи в «Карусели» начинаю уже сомневаться, стоит ли вообще публиковать свои опусы.
Герои и прототипы – дилемма каждого писателя.
Даже если события происходят на Марсе в 3100 году, даже если половина персонажей – инопланетяне, всегда – всегда! – у каждого из них найдётся вполне земной и, чаще всего, здравствующий прототип. В крайнем случае, собирательный: «губы Никанора Ивановича… нос Ивана Кузьмича»… Изменишь имя, страну, пол, внешность – всё равно прототипы себя узна́ют! Станут негодовать и порвут с автором все отношения.
Сергей Довлатов решался на публикации лишь после того, как покидал город, а иногда даже страну. Чтобы не побили. Наживётся, всех опишет и – чао! А там уже – в Таллине, Израиле или Штатах выйдут его книги с вполне узнаваемыми героями.
Хорошая сибирская писательница Нина Горланова написала рассказ «Вечер с прототипом» – сплошные мытарства. А живущая в Израиле Дина Рубина – роман «Одинокий пишущий человек», в котором тема героев и прототипов закадрово проходит живой нитью. Рубиной знакомы судебные тяжбы о диффамации…
Весь день сегодня об этом думаю. Что выбрать: своё писательское ремесло или лояльность окружения? Вопрос риторический, ведь выбор уже сделан. Отступать некуда… И хотя мои прототипы собирательные, как некогда заметил Флобер, «мадам Бовари – тоже я», всё же узнаваемы.
Так вот, о вчерашней встрече.
Иду от кассы на выход, и вдруг меня окликают. Женщина – очень знакомое лицо… но откуда? Подбегает с радостной улыбкой, за ней какой-то мужичок тащится. И когда она уже открывает рот: «Ну, что, не узнаёшь?», – я вспоминаю. Ирка, жена Саши Н., моего зама по экономике. Из прошлой жизни явилась. А у меня перед глазами фраза: «…Ирка, гостеприимная неряха с неугомонным взрывным характером…», – из моей эпопеи «Похождения бизнесвумен». Так… интересно, прочла она или нет?
Как бы отвечая на невысказанный вопрос, Ирка вопит, сияя благодушием: «А мы только недавно о тебе говорили, прочли твою книгу. Сыновья – они уже два взрослых амбала – хотели в суд на тебя подавать!». Ирка радостно смеётся, мужичок никак не реагирует – подумаешь, суд, у него и не такое бывало… И, не давая мне вставить слово, продолжает: «Ведь ты написала, что они в кота ледышками кидались».