Марина Тарасова – Умри вместо меня. Повести и рассказы (страница 23)
В душном зальце было не густо публики. Играли какого
– то нашего, провинциального автора: «Иуда, победивший Христа», без антракта. Название
– то их и привлекло. Оба героя, одетые и гримированные как близнецы, тужились, показывая, сколь непримирима любовь божественная и земная, и нет иного выхода в соперничестве, только смерть. Почетная
– на кресте и постыдная в петле на древесном суку
– так ли уж важно? Одиночество Иуды, Магдалина, отвергшая его притязания, апостолы, обвинившие в воровстве
– все эти слезы отлились Христу. Бог не может быть человеком, а если ты заносчиво считаешь себя Богом, тебя самое время распять. И в конце Мария скорбела над обоими: над Иисусом, истекающим кровью (она еще не ведала, что вознесется!) и над тем, кто бесславно умер, ушел в персть земную. Оба
– сыны человеческие. Правда, было не совсем ясно, в чем же Иудина победа? В непротивлении злому року предателя? Жаль, статисты не загримировались под стервятников, поклевали бы иудову печень. Такой Антипрометей или первый Антихрист?
– Этого в Библии нет! Да нет же, Аня, я знаю.
– Возмущался Петя во время действа, толкая ее под локоть.
– Главное ведь
– достоверность.
– Не мешай. Они осовременили, так теперь везде…
– недовольно шептала Агния.
– Удивили!
– Размахивал он коротенькими руками после спектакля.
– Кто может понять Бога, какой у него расклад на уме? По
– ихнему выходит, Иуда и не был предателем.
– Он выразительно смотрел на Агнию, все никак не мог успокоиться.
Что он глядит так странно? Она
– то кого предала? Разве что свою тоскливую, одинокую старость, если старость вообще можно предать.
– Да, предательство было во время войны. Это я понимаю. И то еще надо разобраться…
– не унимался Петя. Агнии надоел бестолковый разговор, она подхватила его под руку и повела на Страстной бульвар.
Ночь крутила свою черную шарманку.
Они спустились в уютный подвальчик. Агния заказала два одинарных виски. Официант с барменом удивленно разглядывали пожилую парочку
– женщину в дорогом прикиде и старичка в квелом пиджаке. Потому что положено пенсионерам на ночь пить кефир, если он им достанется.
Через две недели после похода в театр Петя расхрабрился и сделал предложение. Агния была почти в шоке. То есть она не могла не видеть, как он поедает ее глазами, мнет руку, но что дойдет до этого… представить не могла.
В ласковый день бабьего лета, там же, у близкой серебристой реки на Воробьевых, Петя приобнял ее и сказал:
– Аня. Зачем тянуть бодягу? Мне шестьдесят пять, а тебе… шестьдесят три, постой, шестьдесят четыре, кажется. Кто знает, сколько нам осталось? Не вечные мы. Перед Натой я чист, прошло уже полтора года. И Лариса не кинет в меня камень. В общем, я прошу твоей руки. Что скажешь?
Петя церемонно наклонился и коснулся ее губ своими сухими губами.
– Ты….– заплакала Агния,
– ты похорони меня вместе с Валечкой. Я памятник новый сделала, только выбить осталось… на плите.
– Что ты сразу о смерти?
– Обиделся Петя.
– Ведь неизвестно, кто первый. Я так, гипотетически сказал, мол, не стоит тянуть.
Ах Петя, если бы он знал! Вправе ли она…
– все плыло, кружилось перед глазами. Дождалась! Свершилось невероятное. Чего не могла дождаться в жизни. Вот ведь какой финт копытами! Она еще успеет побывать замужем на излете своих считанных дней. Ната, пожалевшая, обласкавшая, допустившая до своей семьи, это твоя последняя милость, подарок. Уже с того света.
Неизвестно кем снятая речная посудина, с пьяной музыкой, с прыжками за борт, надоевший плеск воды
– все, все растворилось, размякло в ней, обернулось сладкой мелодией. Даже губная гармошка, лежавшая у Пети на коленях, показалась свирелью Пана, с итальянской картины. Ее последние месяцы станут щемяще
– сладкими, как Ремарк, «Жизнь взаймы». Когда смерть рядом, но есть и любовь, и они так переплетаются, и непонятно, что важнее.
Почему Петя ничего не говорит о чувствах, к ней, совсем не говорит. Почему? Ничего, еще скажет. Агния вытерла слезы, встала, распрямила спину. Начнется новая жизнь.
– Ты не ответила мне, Анюша.
– Где
– то далеко прозвучал Петин голос.
– Как не ответила?
– Она осыпала благодарными поцелуями его лицо, словно ставшее родным.
– Ты прямо как молодая,
– смутился Петенька, а она вела его на горку, к кирпичному красавцу, в свои хоромы, где они будут жить. Не в его же малогабаритке, с паутиной в аквариумах.
Петя, приглушив дыхание, ступал по мягкому ковру, Агния слышала, как хрустнули у него пальцы, видела, как по
– кошачьи вспыхнули глаза в сумраке коридора. Будто не веря, что ему предстоит здесь обитать, Петя медленно рассматривал европейскую кухню, морские накаты на стенах комнаты.
– Скажешь, это все твой племянник?
– Нет, Петя, не хотелось говорить сразу. Я получила наследство, умерла моя дальняя родственница, в Америке.
– В Америке, так в Америке,
– бросил Петя, не глядя на нее.
– Мы обязательно повесим портрет Наты, ты найдешь место…
– Зачем это тебе? Не понял.
Выходит, Петенька, перешел от одного терапевта к другому.
– Агнии было грустно и смешно.
Они сходили в магазин за шампанским, и Петя остался у нее.
Ночью он ее разочаровал. Да, не гондольер. Огурчик, советский авокадо. Такой тщедушный голышом, на ее царской кровати, он нервно требовал:
– Ну придумай что
– нибудь сама!
А когда Агния заговорила о «Виагре», непонятливо взметнул бровки.
Но, в конце концов, она брала мужа, а не любовника. И как только Петя захрапел с присвистом (эта новость не порадовала ее), будто поле вспахал, Агния судорожно подумала о «той, которая а шляпке». Которая пока оставалась в тени, не давала почувствовать себя в их треугольнике с Черкасовым, теперь уже четырехугольнике.
Два следующих дня Петя перевозил нехитрые пожитки, в аквариумах заплескалась чешуевая жизнь.
В новеньком, пахнущем краской загсе их не стали мурыжить, пообещали расписать через две недели. Агния позвонила Черкасову.