Марина Тарасова – Умри вместо меня. Повести и рассказы (страница 15)

– Вы меня извините, Агния Николаевна, дома жена, мать, сами понимаете. Уж не говорите шефу, что я здесь прошмандуюсь, он сам… -Бенедикт прикусил язык,

– про вторые ключи, а то выгонит в шею. Можно вас попросить?

– Хорошо, хорошо,

– растерянно согласилась Агния, не подозревая какого доброжелателя обретает в Бенедикте.

Обычно она брала подвернувшуюся машину, ехала на Черемушкинский рынок, выбирала свежую вырезку, кусок осетрины, накупала полные пакеты лучших овощей и фруктов. Висячими садами Семирамиды украшавшие темные своды рынка. Теперь, в свои выходные все это охотно покупал Беня Крик, как она, смеясь окрестила скуластого русака. На Беню он не отзывался.

– Что я бендюжник какой?

– Улыбался кисло.

Бенедикт избавил от приятных поездок на базар, сделал ее жизнь еще просторнее, еще пустее. Горчит сладкий хлеб, когда его поедаешь в одиночку, быстрые трапезы на кухне, с Беней, были не в счет. За все долгое время Агния не свела знакомства с соседями по этажу. И соседей как бы не существовало; то был странный дом, полузаселенный; для чего вздымался этот призрак, нависая красными крыльями над скромными рыбаками, над студенистой водой?

К соседке, жене банкира, с которой Агния была едва знакома, иногда приезжал в гости седовласый мэтр, поэт, ублажал ее чтением стихов. Мэтропоэт не ездил на метро, Агния видела из окна, как его побитый жигуленок, словно сиротка из приюта, неловко пристраивается среди мерсов и ягуаров, пестрого зоопарка владык мира сего. Она слышала через стенку заунывное чтение, но слов не разбирала. Ее, конечно, не приглашали на поэтические чаепития, а жаль, раньше она знала много стихов, даже один раз была на вечере в Политехническом… Вот поэт не распорядился бы своей жизнью так бездарно, как она, подумывала, вздыхая, ведь творчество то же самоубийство, дарующее некоторым счастливцам бессмертие.

Одиночество, полное одиночество, сдобренное большим и надежным достатком. Тошно, муторно каждое утро вставать на белые весы, отмечая прибавляющиеся граммы. Да и лицо

– сооруженное навеки!

– если присмотреться, уже давало сбой. Сладкий глубокий вдох улетучивался, наступал выдох. Получалось, она замешкалась, обживая новую судьбу. Какие это были семечки! Хочешь захлебнуться свежим ветром, езжай на Адриатику, в прекрасную Италию! А то зачем старалась? Но ведь надо хоть немного выучить английский, разговорный, немаловажный атрибут богатой культурной жизни, иначе придется не на шаг на отходить от переводчицы, не на шаг от нее не отходить, а какая еще попадется? Маркс, вон, в шестьдесят лет русский выучил, а он, говорят, потрудней английского. Агния не стала листать издания с объявленьями

– профессора зайчегубые найдутся везде

– решила довериться случаю. На столбе у стекляшки метро нашла синий приклеенный листок с крупными компьютерными буквами: А Н Г Л И Й С К И Й Р А З Г О В О Р Н Ы Й. Коротко и ясно. Позвонила.

– Я хочу брать уроки английского,

– церемонно сказала.

– Брать? Хорошо. Приезжайте,

– ответил голос с приятной хрипотцой, она подумала, что говорит с мужчиной.

– Когда можно приехать?

– Приезжайте сейчас. Я живу на Солянке.

– Она различила женские модуляции.

– На машине поедете?

– Да.

Ей басовито объяснили, как въехать во двор, где припарковаться.

– Я отпущу машину.

– О, кей. Запишите код.

Агния оделась и через сорок минут оказалась подле старинного, ветшающего дома. Вошла в тесный двор, поднялась на лифте, пропахшем лекарствами, как в больнице. Не нажала, а повернула реликтовый звонок, похожий на штопор.

В прокуренной прихожей, заставленной книгами, стояла очень худая, костлявая женщина в свитере и бриджах. Копна полуседых жестких волос, цепкие глаза, смуглое лицо с острыми морщинками. Подумалось, она ведь моих лет, а ничего с собой не делает, и старше не выглядит.

– Антонина Клещева, – проговорила она, протягивая сухую коричневую руку с тяжелым перстнем.

– Можно, Тоня, для более тесного контакта.

Прыгающей птичьей походкой, поводя плечами, зада у нее как бы не было – тонкая спина переходила в ноги – Клещева провела ее в комнату; не менее задымленную и захламленную. Светился экран компьютера.

– Работаете в Интернете?

– Спросила Агния без особого интереса, чтобы как-то начать разговор.

– Скачиваю. Скачиваю, – повторила она непонятное слово.

– Садитесь, – указала на кожаное кресло.

– Я хочу поехать в Италию, в турпоездку.

– Хорошо, – вздернулись широкие брови.

Антонина затараторила по-английски. Агния не поняла ни слова, и ее teacher* видела это.

– Знаете, когда ребенка бросают на глубокое место, иногда получается. Он плывет.

– Не бросайте. Со мной надо с нуля. Институтский язык – химера, пшик.

– Но, милочка, вам же не надо объяснять буквы, грамматику, вы же не дебилка. Вы хотите говорить. Немного говорить, только и всего.

Не помешала бы грамматика, – подумала Агния, но промолчала.

– Когда я работала в Гане, в посольстве, кстати, сейчас там мой сын, посол уж на что был дурелом, разжалованный аппаратчик, а я его научила изъясняться. Даже вести переговоры.

Посмела бы не научить, его бы в дворники перевели, вместе с тобой.

– Так что не расстраиваетесь. Вы кто по профессии?

– Врач. Терапевт.

– О, кей.

Антонина выключила свой Интернет, врубила «Битлов».

Агния подумала: как счастливо блефовала молодость, приобщаясь к их гитарам!

– Вы различаете, где голос Леннона, где Пола?

– Нет, – опять смутилась Агния.

– Я хочу уловить не ваш музыкальный слух, понять ваш уровень. Ведь у всего есть свой голос, его надо только услышать.

И она стала подпевать.

– Это был чудесный день, я встретился со своей девушкой… – зачем переводить? Перевод так упрощает, сужает. Там все в языковой стихии.

Еще бы, усмехнулась Агния. Удивительное дело, два мальчика пяти и шести лет с утра до вечера говорят по-английски. Одного зовут Джон, другого – Пол, и оба живут в Ливерпуле.

Раскачиваясь гибким телом, Антонина сварила густой кофе в турочке, на маленькой спиртовке. С удовольствием затянулась крепким «галуазом». Под тихое пенье она плавно рассказывала о доме Леннона с красной черепицей, о его родителях…

Из Интернета вызнала, ведь не была же в Англии, не была.

Агния разглядела на сухом пальце массивное кольцо с головой божка. Приблизила к нему очки, тихонько потянула на себя.

– Что, хочется примерить?

– Антонина тряхнула кудлатой головой.

– И не вздумайте! Нельзя даже на мгновение надеть чужую судьбу. Это ритуальное кольцо. Когда умру, сын положит его в гроб и мне найдется местечко в царстве Упу.

– Где-где?

– Т-с-с.

– Клещева прижала к губам палец с кольцом.

– не надо об этом.