Марина Тарасова – Умри вместо меня. Повести и рассказы (страница 12)

…..Сегодня он ходит дружинником, на полу валяется повязка, может остаться до утра. Две ночные бабочки влетели, вьются над лампой, отталкиваются блеклыми крыльями. Бабочки никогда не совокупляются в доме, не люди. Агния гасит свет, темнота возбуждает Игоря. Ей трудно и беспокойно спать с его телом на узком диване, а спозаранок

– опять в поликлинику, в аэростат, плывущий в московском смоге, в прутяную клетку

– загонять каждую свою живую клетку.

– Ты от нее уйдешь?

– Он глубоко затягивается сигаретой.

– Но, когда дети подрастут?…говоришь, не любишь?

– Тоскливо вопрошала Агния.

– Уйду, уйду,

– бормотал Игорь, выносил пепельницу.

Но время шло, дети уже закончили школу. С Игорем у нее был выбор не между больничкой, в которой оба трудились, и остальной жизнью, а между преданностью, не за что не взыскующей, и обидой, не прощающей ничего. Но без темных лучей, без затмения нет и самого солнца. Затмение затянулось, и однажды они спохватились, сообразили, как неприлично долго тянутся их отношения, давно изжившие себя,

– и разбежались мирно. Он, слишком байбак для новой интриги

– на повышение, она же, упустившая все женские сроки

– в подступающую старость, в дом отдыха, к директору

– картежнику, куда ее устроила участливая Ната. Тоже терапевт.

Агния вспомнила как лет через пять она встретила Игоря уже с внуками, их было всего двое, а ей казалось, внуки лезут из подмышек, из пакетов; вырастут, дай им срок, а они с Игорем ничего не сказали, только посмотрели друг на друга затуманенно; как она вернулась домой

– из вазы слепо ткнулся в глаз георгин, дареный кем

– то из больных.

Ничегошеньки от нее не зависит, хочет она или не хочет, заартачится, выдавят, распластают, уберут бесплатно, раз эта жуткая баба предупредила Черкасова, накаркала смерть. А кому нажалуется, скажут, рехнулась старая, у нас после шестидесяти вообще за человека не считают, даже вскрытия не делают. Отмажутся.

Внезапно закололо в груди. Валя молчала из своего травяного покоя, наверно потому, что не успела научиться человеческим словам.

– Не хочешь ты со мной разговаривать,

– прошептала бледными губами Агния. Небесная кровинка дождя упала на ее разномастные крашеные волосы. Лето, как заспиртованная змея, смотрело сквозь стекло облаков. Два дерева

– клена отбрасывали две тени: один, разросшийся, не тронутый ураганом, прогремевшим несколько лет назад, ронял зубчатую пагоду, у второго

– криво вытянувшегося на месте обрубка, и тень была миражом.

А может, он еще и не приедет,

– страдала Агния, снова трясясь в трамвае. Может, так они шутят, вице- президенты. Знаем мы их собачьи шутки, а пачка баксов, это же аванс, оформленный под выигрыш в казино. У таких всегда есть запасные варианты, те, кто умирает вместо них. Шоферы, бездарно гибнущие при разборках, юная лимита

– рыженькие сержанты милиции. Пускай подождет, в лимузине сидеть один черт, в булочную зайду, решила Агния, сползая с трамвайной ступеньки. Но пошел дождь, и она повернула к дому.

Со стороны улицы

– стоял вчерашний, лакированный. Охранник с открытым зонтом распахнул дверцу. Из мокрых ушей домов лилась вода. Черкасов в куртке тонкой кожи, надушенный крепким мужским парфюмом, галантно поцеловал ей руку.

– Не буду соглашаться, откажу ему, откажу, и все,

– твердила про себя Агния, как привередливая невеста. Она вяло показала рукой на подъезд.

– Я думаю, Агния Николавна, зачем нам тянуть время, поедем смотреть вашу квартиру?

– Не знаю, что вам сказать, я ничего не решила.

– И совсем тихо добавила:

– Кому же хочется умирать?

Агния мялась в коротковатых брюках и старых кроссовках, как женщина, пришедшая наниматься на домашнюю работу.

– Вот увидите квартиру, остальное увидите, и решите.

– Черкасов с охранником усаживали ее в машину. Импозантный Валерий Дмитриевич уже не будоражил, не было того стыдного, жаркого, чего она испугалась в себе, темные стекла скрывали пронзительные велюровые глаза.

Мерседес мягко шуршал по набережной. Отсюда, в маренговой сетке дождя, Москва

– река показалась Агнии Финским заливом, потому что никакого другого она не видела. Перекатывалось темное олово воды. Справа, на холмах, небоскребы новых русских вытянули жирафьи шеи, заслоняя рослые, обжившиеся тут деревья. К одному такому, распиравшему свежий асфальт строительной площадки, лихо подкатил лимузин. За массивной дверью уже сидела консьержка в очках, в аккуратной блузке, чем

– то похожая на провизора. Она слишком преданно улыбнулась Черкасову. Везде у него свои люди, все

– то ему улыбаются. «Каждому здесь кобелю на шею я отдам свой лучший галстук».

Они вошли в зеркальный лифт. У добротной металлической двери в анфиладе девятого этажа Черкасов подмигнул ей и повернул внушительный породистый ключ; на бронзовом лице центуриона, охранника, не дрогнул ни один мускул. Большой холл перетекал в еще более просторную, метров в пятнадцать, полукруглую кухню, обставленную вишневой стенкой. Агния замерла на пороге.

– Это… все мне?

– А то кому же?

– Черкасов улыбнулся мелкими зубами, вчера, очарованная, она их не приметила.

Очумело окинув взглядом холодильник «Стинол», посудомоечную машину, Агния приникла к высокому духовому шкафу, он

– то и сразил ее окончательно. Прощай, жопастая, грудастая, вонючая жизнь с подгоревшими сковородками и едкими порошками, с оттиранием жира на треснувшем кафеле. Но это еще было далеко не все. Отороченная деревом арка вела из кухни в комнату, являя великолепие перламутровой кровати за воздушными шторами и волнистые стены цвета нежного морского прибоя, невероятные, потому что обоев таких не бывает!

– Это не квартира, это сущий рай,

– запинаясь, произнесла Агния.

– Смотрите дальше.

– Командовал Черкасов, ведя ее, дрожащую, в сладком стрессе, в опаловый, под слоновую кость, евротуалет с широкой низкой ванной. Гипноз продолжался. Он включил клавишу на золотистой вазе унитаза, из его керамической утробы раздалось птичье щебетание. На таком постаменте можно впасть в забытье, легко отлететь с последней соловьиной трелью. Агния неловко топталась на узорчатом полу, стыдясь мятых брюк и несвежих носков.

– Пойдемте,

– Валерий Дмитриевич взял ее под локоть.

– Вам и выписываться не надо из Нагатино, эта квартира просто ваша собственность.

В комнате, на низком ореховом столике, он выложил перед Агнией ордер, приватизацию.

– Довольны?

Агния словно лишилась речи.

Тогда Черкасов открыл маленький бар

– холодильник, вытащил ледяное пиво, бокалы дорогого стекла. Включил музыкальный центр. Что

– то классическое, кажется, Баха. Отпустил охранника. От пива под музыку Баха у Агнии захолодело горло. И тут Валерий открыл свой главный козырь

– обычную такую светло

– синюю тоненькую книжечку из банка. Кулигина Агния Николаевна…

– прочла она первую страничку, перевернула и подпрыгнула на стуле, глазам своим глупым не веря: ее валютный вклад составлял 50 000 долларов.

– Я согласна! Умереть за вас!

– Чуть ли не вскричала, боясь, что это наваждение, недоразумение какое